— Да, сударь, у меня есть верный человек, он поддержал меня на площади Революции, когда палач оттолкнул меня. Он видел, как я бросила Терезе цветок, который зажала в зубах; он думал, что мы с ней знакомы, меж тем как я бросила свой цветок не женщине, а олицетворению красоты. Он полицейский комиссар; он привез меня в кармелитский монастырь, но не занес в тюремную книгу, думая, что тюрьма для меня самое надежное убежище. С той минуты он не переставал заботиться обо мне, вчера вечером привез меня из Ла Форс на антресоли к госпоже де Кондорсе; он помог мне выполнить поручение Терезы и разыскать господина Тальена, он был у меня сегодня утром; когда Тереза приехала за мной и сказала мне, что нужен умный человек, который мог бы поехать в Аржантон и составить опись моего имущества, я подумала о нем.

— И где этот человек?

— Он здесь, дорогой мой гражданин, — ответила Тереза.

— Ну что ж, — сказал Баррас, — если вы позволите, мы пригласим его сюда и все с ним обсудим.

Мы послали за Жаном Мюнье, который тотчас явился.

Баррас, Тальен и Фрерон побеседовали с ним и нашли, что человек этот очень умен.

Именно такому человеку можно было доверить это важное дело.

— Какие у нас полномочия? У нас нет законной власти, мы не имеем права отдавать приказы, — посетовал Баррас.

— Да, но вы можете выдать ему удостоверение, где будет сказано, что вы уполномочиваете его поехать в департамент Крёз и произвести там расследование. Ваши три имени сегодня — лучший охранный лист.

Баррас посмотрел на своих друзей, и каждый из них кивнул в знак согласия.

Тогда он взял с маленького секретера Терезы листок надушенной бумаги и написал:

«Мы, нижеподписавшиеся, рекомендуем истинным патриотам, друзьям порядка и врагам кровопролития, Жана Мюнье, оказавшего нам помощь и содействие во время недавней революции, которая закончилась казнью Робеспьера.

Гражданину Жану Мюнье поручено выяснить размеры состояния бывшего маркиза де Шазле и узнать, что произошло с его имуществом: подвергнуто ли оно секвестру или продано.

Мы будем признательны местным властям за помощь гражданину Жану Мюнье в его разысканиях.

Париж, 11 термидора II года Республики».

Все трое поставили свои подписи.

Не удивительно ли, что именно лионец Фрерон, бордосец Тальен и тулонец Баррас взывали к истинным патриотам, врагам кровопролития.

Жан Мюнье на следующий же день отправился в путь.

В три часа курьер в ливрее привел пару великолепных лошадей, которых запрягли в карету. У Фрерона были дела, и он ушел, а Тереза, Тальен, Баррас и я сели в карету и поехали на прогулку.

Погода стояла великолепная, на Елисейских полях было людно, женщины держали в руках букеты, мужчины — ветки лавра в честь победы, одержанной четыре дня назад.

Трудно сказать, откуда вдруг появилось такое множество карет; мы встречали их по пути на каждом шагу — а неделю назад казалось, что в Париже осталась только повозка палача.

Всего за несколько дней Париж так преобразился, что трудно было не разделить всеобщего ликования.

Наш экипаж выделялся своей элегантностью и сразу привлек к себе внимание.

Все не только заметили карету, но и узнали сидящих в ней.

Имена Барраса, Тальена, Терезы Кабаррюс эхом прокатились по толпе, и она откликнулась громким ревом.

В толпе есть нечто звериное, и любовь и ярость исторгают из нее рев.

Через пять минут карету окружили так плотно, что пришлось ехать шагом. Раздались крики: «Да здравствует Баррас!», «Да здравствует Тальен!»,

«Да здравствует госпожа Кабаррюс!»

Вдруг женский голос воскликнул:

«Да здравствует Богоматерь термидора!»

Это имя так и осталось за красавицей Терезой.

Неистовые вопли сопровождали нас до самой Хижины на Аллее Вдов — продолжать прогулку было невозможно.

Но это было еще не все; толпа остановилась у дверей и продолжала бушевать до тех пор, пока Баррас, Тальен и г-жа Кабаррюс не вышли на балкон.

Народ не расходился, пришлось сказать, что Терезе нездоровится и ей нужен покой.

Что до меня, то меня охватило странное, пьянящее чувство, не столько восторг, сколько удивление.

Баррас не отходил от меня весь вечер, но, когда он ушел, я не могла вспомнить ни единого слова ни из того, что он мне говорил, ни из того, что я ему отвечала.

Когда Баррас уехал, мной завладела Тереза.

Беседа зашла о Баррасе. Каким он мне показался? Не правда ли, он весел, остроумен, очарователен?

Да, она была права.

Тереза проводила меня в мою спальню. Она не хотела уходить, пока не помогла мне совершить ночной туалет, как утром помогла мне совершить утренний.