— Вы не видели Еву? — спросил он наконец, стараясь говорить ровным голосом, словно спрашивал о чем-то самом обыденном.

— Видела, дорогой хозяин, — ответила Марта, — она только сейчас здесь была и первая догадалась: все эти крики означают, что вы приехали; она чуть не лишилась чувств от радости, и я видела, как она прислонилась к стене, чтобы не упасть. Верно, ей стало плохо, и она где-нибудь у вас в лаборатории; после возвращения она почти не выходит оттуда.

Жак выхватил из рук Марты свечу и взбежал по лестнице.

Ева ждала его у дверей лаборатории, стоя на коленях, как кающаяся Магдалина Кановы; он остановился и невольно прижал руку к сердцу, глядя на нее.

— Господин! Господин! — сказала она. — Я хотела бы иметь все бальзамы Аравии, чтобы умастить ваши стопы; но у меня есть только мои слезы. Примите мои слезы.

И она обняла колени Жака Мере и стала целовать их, и невозможно было сказать, что преобладало в этом порыве: смирение или любовь.

Жак Мере склонил голову и посмотрел на нее с глубокой жалостью; но она глядела вниз и не могла видеть выражения его лица; потом, помолчав мгновение, он протянул к ней руку:

— Встаньте, — сказал он, — и идите с миром.

Потом поцеловал ее в лоб, но даже не по-дружески, а скорее по-отечески и вошел в свою лабораторию, закрыв за собой дверь и оставив ее на лестнице.

Хотя Жак говорил ласковым голосом, хотя он был приветлив и не сердился, сердце Евы переполнилось печалью, и она вернулась к себе в слезах.

Она долго не могла заснуть и все это время слышала у себя над головой размеренные шаги Жака Мере — шаги мыслителя.

На следующий день старая Марта пришла к Еве и сказала, что Жак зовет ее к себе в лабораторию.

Когда Ева увидела Жака, у нее снова защемило сердце и она снова почувствовала, как ей на глаза наворачиваются слезы; но она совладала с собой, смахнула слезы, вытерла глаза платком и предстала перед Жаком с улыбкой на устах.

Жак шагнул ей навстречу, поцеловал ее в лоб тем же спокойным бесстрастным поцелуем, который обдал ее холодом накануне, и указал ей на кресло.

Ева бросила взгляд на постель Жака; она увидела, что Жак не ложился. Она встала на колени перед его кроватью, прошептала короткую молитву, потом послушно села в кресло.

— Ева, — сказал Жак, — мы вернулись в Аржантон; вы опять живете в том маленьком домике, который, по вашим словам, вам дороже всего на свете. Вы дали мне обещание. Вы готовы сдержать его?

— Готова.

— Целиком и полностью?

— Целиком и полностью.

— Вы позволили мне продать ваш дом на улице Прованс.

— Да.

— Я продал его.

— Вы хорошо сделали, мой друг.

— Вы позволили мне продать все, что в нем было.

— Да.

— Я все продал. Жак помолчал.

— Вы не спрашиваете, какую сумму я выручил.

— Это не важно! — сказала Ева. — Ведь я уже распорядилась этими деньгами.

— Да, они предназначены для строительства больницы. Но вы оставались должны за этот дом еще сорок тысяч франков.

— Это правда.

— После уплаты этих сорока тысяч франков остается девяносто тысяч франков. Этого не хватит, чтобы построить больницу на сорок мест.

— Но у меня есть имущество помимо этого дома.

— Я вот о чем подумал: есть еще замок Шазле, с ним у вас связаны лишь мрачные воспоминания; однажды вечером, собираясь на бал, ваша мать сгорела в нем заживо.

Ева протянула руку, словно прося Жака не напоминать ей об этом.

— Как вы мне говорили, все время, что вы жили в нем, вы оплакивали нашу разлуку.

— Клянусь вам, это правда!

— После того как мы осуществим все наши планы, у вас едва достанет денег, чтобы сводить концы с концами. Этот замок не жилище затворницы, этот замок — жилище не просто светской дамы, но целого семейства. Вам одной там было бы не по себе.

Ева вздрогнула.

— Я нигде не хочу жить одна, — сказала она, — я хочу остаться подле вас, с вами.

— Ева!

— Я обещала, что не буду говорить вам о любви, я повторяю это. Делайте с замком Шазле что хотите.

— Мы заберем оттуда портрет вашей матери, и где бы вы ни жили, портрет всегда будет висеть у вас в спальне.

Ева схватила руку Жака и поцеловала прежде, чем он успел ее отдернуть.

— Это в знак признательности, — сказала она, — это не в знак любви. Разве мы не уговорились, что я должна не только раскаяться, но и искупить свою вину?