— Но в ту пору, когда мы обманули тебя, Роже, — отвечал барон, — мы были бедны, между тем как теперь…

— Разве мы теперь богаты, отец?

— Быть может, — ответил барон.

— Быть может! — вырвалось у Роже. — Быть может! Что вы хотите этим сказать, батюшка? И каким образом наше благосостояние могло измениться за один день?

— Наш родственник, виконт де Бузнуа, скончался; мы, твоя матушка и я, нынче утром получили известие об этом.

— Стало быть, он перед смертью объявил нас своими наследниками? — вскричал Роже.

— Если бы дело обстояло так, я бы не сказал тебе, что мы, быть может, богаты. Я бы сказал, что мы богаты наверняка. Виконт умер, не оставив завещания.

— Как вы сказали, батюшка? Не оставив завещания?

— Да, шевалье, не оставив завещания.

Барон так медленно и так торжественно произнес эти слова, что шевалье понял: они необычайно важны.

— Что же из этого следует? — робко спросил юноша, все еще не понимая, каким образом кончина виконта де Бузнуа может приблизить его к Констанс.

— Из этого следует, сударь, — продолжал барон, — что теперь путь к наследству открыт и наследство это может оспорить у нас только один человек, сын жены виконта от первого брака: он утверждает, будто его мать составила дарственную на свое имущество в пользу господина де Бузнуа с тем условием, что после смерти обоих супругов все их состояние перейдет к ее сыну.

— Ну и что же, батюшка?

— А то, что все бумаги находятся в суде и нам предстоит тяжба; однако мой поверенный Кокнар написал мне, что тяжбу можно выиграть, если только взяться за дело с умом и рвением; ну а ежели мы эту тяжбу выиграем…

— Ежели мы эту тяжбу выиграем?..

— У нас будет семьдесят пять тысяч ливров годового дохода, только и всего, и тогда господин де Безри станет нас обхаживать, а мы, мы будем поглядывать на него с высоты своего величия, и тогда уже мы окажем ему честь, породнившись с ним.

— Ах, батюшка, батюшка! Какую сладостную надежду вы мне подаете! — вскричал Роже. — Как! Вы полагаете, вы думаете?..

— Я не просто полагаю, я не просто думаю, — отвечал барон. — Славный кюре, которому ты доверился, послал человека одновременно в Безри и в Ангилем, потому-то я встретил виконта в трех льё отсюда, он спешил отыскать свою дочь, как я спешил отыскать тебя; он был прямо в бешенстве из-за всего, что произошло; но, едва я упомянул о письме метра Кокнара, он заметно смягчился и даже дал мне понять, что из-за шума, который, без сомнения, наделает в наших местах твой побег с его дочерью, он уже заранее понимает, что его прежние прожекты насчет ее замужества с графом де Круазе обречены на неудачу.

— Батюшка, батюшка! Что вы такое говорите?

— Вы сами понимаете, сударь, — продолжал барон, — эти его слова звучали как призыв к моей порядочности.

— И что же вы ответили, отец?

— Я ответил, что для нас, потомственных дворян, титул всего лишь титул, а древнее имя — гораздо важнее. Я ответил: во всей провинции известно, что, хотя д'Ангилемы всего лишь бароны, род наш был славен уже во времена первых крестовых походов, а ведь в начале царствования нашего великого короля деду графа де Круазе пришлось с превеликим трудом собирать доказательства своего знатного происхождения, когда он пожелал сделаться конюшим его величества. А это означает, что, если баронесса д'Ангилем будет представлена ко двору, она там наверняка будет в большей чести, нежели маркиза де Круазе.

— А что же он ответил?

— Он протянул мне руку и сказал: «Превосходно, барон, мы еще об этом потолкуем».

— Ах, батюшка! Дорогой батюшка! — воскликнул Роже. — Какую радость вы мне доставили! Но Констанс, где Констанс?

— Констанс теперь со своим отцом, как и ты со мной; она вместе с ним возвратится в Безри, как и мы возвратимся в Ангилем. Завтра я нанесу визит виконту, чтобы принести ему наши извинения, во время этого визита мы обо всем с ним потолкуем.

— Дорогой отец, — проговорил Роже, — постарайтесь, чтобы он сумел по достоинству оценить мою любовь, скажите, что я боготворю Констанс, что я жить без нее не могу; скажите, что, если меня разлучат с нею, я умру, скажите…

— Я скажу, что, по всей вероятности, у вас в один прекрасный день будет семьдесят пять тысяч ливров годового дохода, и, поверьте, сударь, этот довод окажется не менее красноречивым, чем все ваши доводы.

— Говорите что найдете нужным, любезный батюшка, но только добейтесь согласия от виконта.

— В таком случае позвольте мне действовать по моему разумению, — сказал барон, — поверьте, я лучше вас знаю, как взяться за дело.

— А?.. А?.. — пролепетал Роже.

— О чем вы? — осведомился барон.

— А Констанс?

— Что Констанс?

— Увижу ли я ее?

— Это совершенно невозможно; теперь, сударь, вы сможете вновь увидеть мадемуазель де Безри только в ее родительском доме и только с согласия виконта и виконтессы.

— А как вы полагаете, отец, — робко спросил Роже, — можно ли надеяться на их согласие?

— Уповаю, что оно будет дано дня через три или четыре.

— Дня через три или четыре! — вырвалось у Роже. — Увы! Так долго!

— А ведь одно время вы думали, что вообще ее больше никогда не увидите. Мне кажется, «никогда» — это куда хуже, чем «долго».