Уэбберли невольно улыбнулся. Две недели назад он обличал слепую веру государства в странствующую полицию, в качестве наглядного примера цитируя выдержки из «Тайме», где говорилось о том, какая уйма общественных денег уходит на бессмысленные перекрестные проверки.

— Вдумайтесь! — гремел Уэбберли, яростно потрясая газетой. — Полиция Манчестера вмешивается в дела Шеффилда по подозрению во взяточничестве. В Манчестере полиция Йоркшира рассматривает жалобы на старшие полицейские чины. Западный Йоркшир вмешивается в расследование серьезных преступлений в Бирмингеме; Авон и Сомерсет наступают на Суррей; а Кембриджшир лезет в Северную Ирландию. Никто не хочет следить за своей собственной территорией, и пора положить этому конец!

Сторонники Уэбберли молча кивали, хотя он не верил, что кто-нибудь из них слушает. Они работали целый день с невыносимой нагрузкой и были не в силах вынести полчаса политических словопрений своего суперинтенданта. Однако эта мысль пришла к нему позже. В тот момент его охватило непреодолимое желание спорить, люди слушали, и ему пришлось продолжать.

— Этого нельзя больше терпеть. Что с нами происходит? Полицейские инспекторы начинают суетиться по первому сигналу прессы. Они просят любого проверить своих людей, вместо того чтобы использовать собственные силы, самим проводить расследования, а прессу послать к чертям собачьим. Неужели этим идиотам не хватает смелости самим стирать свое грязное белье?

Слушатели согласно кивнули в ответ на этот риторический вопрос и терпеливо ждали, пока он сам не ответит на него.

— Пусть только попробуют попросить меня заняться этой чепухой. Я им покажу!

Но все же это случилось, и Уэбберли так и не сумел ничего «им» показать.

Уэбберли встал, направился к своему столу и нажал на кнопку вызова секретаря. В ответ послышался треск, сквозь который пробивались обрывки оживленной беседы. К первому он уже успел привыкнуть, поскольку связь работала плохо после урагана 1987 года. Что касается посторонних разговоров, то, к сожалению, к ним он тоже успел привыкнуть: его секретарша Доротея Харриман была занята обсуждением своего идола.

— Говорю тебе, она их красит. Уже много лет. Чтобы не бояться, что потечет тушь. — Последовал треск. — …только не уверяй меня, что Ферджи… Кому какое дело, захочет она еще рожать или нет.

— Харриман, — прервал Уэбберли.

— Лучше всего белые колготки…. Раньше ей нравились в эту ужасную крапинку. Слава богу, она их больше не носит.

— Харриман!

— Видела милую шляпку, в которой она была на «Королевском Аскоте» [4] ? Лора Эшли? Нет! Да я лучше умру, чем…

Услышав эти слова, Уэбберли решился на более примитивный, грубый, но самый эффективный способ привлечения внимания своей секретарши. Он подошел к двери, распахнул ее и окликнул громовым голосом.

Когда он вернулся к столу, Доротея Харриман появилась в дверном проеме. Она недавно подстриглась — довольно коротко с боков и на затылке, а лоб прикрывала длинная блестящая челка белокурых волос. На Доротее было красное шерстяное платье, красные туфли и белые чулки. К сожалению, красный шел ей не больше, чем принцессе Уэльской. Но ножки у нее были такие же стройные, как и у Дианы.

— Суперинтендант Уэбберли? — произнесла Доротея, кивнув остальным офицерам, сидящим за столом. Она выглядела тихоней. Ее взгляд ясно говорил: «Меня интересуют только дела». Можно подумать, что каждый день Доротея работала не поднимая головы.

— Если вы можете оторваться от животрепещущей дискуссии о принцессе… — начал Уэбберли. Доротея была само простодушие. «О какой принцессе? » — было написано на ее невинном лице. Но Уэбберли слишком хорошо знал ее, чтобы вступать в открытую борьбу. За шесть лет ему не удалось научить Доротею менее бурно восхищаться своим кумиром. Поэтому Уэбберли лишь произнес:

— Пришел факс из Кембриджа. Посмотрите, что там. Если вам позвонят из Кенсингтонского дворца [5] , я передам.

Харриман плотно сжала губы, но лукавая улыбка приподняла уголки ее рта.

— Факс, — повторила она, — Кембридж. Ясно. Будет сделано, суперинтендант. — И, уходя, добавила: — Туда отправился Чарльз.

Джон Стюарт удивленно взглянул на секретаршу, задумчиво покусывая кончик ручки.

— Какой еще Чарльз? — несколько смущенно спросил он, словно недоумевая, действительно ли он так увлекся своим отчетом, что потерял нить разговора.

— Принц, — пояснил Уэбберли.

— Принц Чарльз в Кембридже? Но это дело спецслужб, а не наше.

— Господи! — Уэбберли вырвал из рук Стюарта отчет и, размахивая им, прорычал: — Никакого Чарльза. Никакого принца. Просто Кембридж. Ясно?

— Да, сэр.

— Наконец-то. — Уэбберли с облегчением отметил, что Макферсон отложил перочинный нож, а Линли внимательно смотрел на него своими темными глазами, так не вязавшимися с его светлыми волосами.

— В Кембридже произошло убийство, которое нас попросили расследовать, — начал Уэбберли, отметая возможные вопросы и возражения резким движением руки. — Знаю. Не напоминайте мне. Беру свои слова обратно. Мне все это тоже не нравится.