— О! ваше высочество, — воскликнул Гаген, — как можете вы думать… Я, принять на себя…

— Так в чём же дело?

Лейтенант, не говоря ни слова, обратил взгляд в мою сторону.

— Ваше высочество, — выступив вперед, сказал я, — не утруждайте ваши мысли решением этой загадки. Почему, г. фон Гаген, не хотите вы просто сказать, что вы пришли арестовать меня?

Наступило молчание.

— Это правда, лейтенант? — произнесла великая герцогиня.

Гаген опустил голову.

— Вы можете объяснить мне причину этого ареста?

— Ваше высочество, — сказал Гаген, к которому вернулся известный апломб, — я только солдат, я исполняю приказания, не входя в их обсуждение. Но тут понять нетрудно! Г. Виньерт — француз, больше того, он офицер. Франция мобилизуется против нас. Французские авиаторы уже бомбардировали, по-видимому…

— Вы солдат, лейтенант, и вы повинуетесь полученным вами приказаниям, — прервала его великая герцогиня. — Отлично, но что касается до этого приказания, — можете ли вы поклясться мне, что не вы его испросили?

Гаген не ответил, но взгляд, полный ненависти, который он бросил на меня, был достаточно выразителен. Великая герцогиня внезапно обратилась ко мне:

— Одевайтесь!

Она также набросила на себя широкий тёмный плащ. Потом она подошла к бюро и я видел, как она рылась там, вынимая различные вещи и опуская их в огромные карманы плаща.

— Господин фон Гаген, — сказала она, снова приближаясь к нему, — вы поведёте г. Виньерта в крепость? В котором часу?

— Он должен быть там в десять часов, ваше высочество.

Тогда, с улыбкой бесконечного презрения, она положила руку ему на плечо:

— И вы могли думать хоть одну секунду, что я позволю вам заточить его? — произнесла она.

Подавляющее величие светилось в её взгляде, в её позе, в её словах; лейтенант опустил голову; он дрожал всеми членами.

— Людвиг фон Гаген! — продолжала она. — Однажды, четыре года назад, я узнала, что офицер 7 — го гусарского полка проигрался, сплутовал в карты. Ему грозило бесчестие и смерть. На другой день долги этого офицера были уплачены, дело потушено и сам он был назначен ко мне офицером, что повергло весь гарнизон в удивление, ибо это было странно быстрое повышение. По этому поводу пошли всякие комментарии, к которым я отнеслась с полным презрением. Вы-то ведь знаете, что моим поступком руководило только желание спасти от позора человека молодого, храброго, носившего знатное имя и казавшегося мне честным.

— Он же, — и она указала на меня, — он ничем мне не обязан, напротив, он терпел от меня холодность и презрение, вызванные моими несправедливыми по отношению к нему подозрениями. Но это не оттолкнуло его. Он работал для меня в тиши. Он ещё сам не знает, быть может, всей важности того, что он для меня сделал. Но он знал, во всяком случае, что он рискует жизнью. А теперь человек, который всем мне обязан, является сюда, чтобы арестовать того, которому всем обязана я.

По лицу юного гусара катились слёзы.

— Что вам от меня угодно? — пробормотал он дрожащим и хриплым голосом.

— Чтобы вы заплатили мне свой долг, — ответила Аврора. — День настал, и у меня даже нет к вам сожаления, ибо вы сами поставили себя в такое положение.

— Приказывайте, — произнёс он, — я готов повиноваться.

— Ступайте вниз и прежде всего удалите солдат. Найдите предлог, который впоследствии помог бы вам выпутаться.

— Теперь, — сказала она, когда он вернулся, — ступайте в гараж. Вы ещё найдете там шофёров. Велите вывести большой серый Бенц, с полным запасом топлива, с потушенными фонарями, и сами подъезжайте на нём к выходу. Теперь без двадцати девять; будьте там через десять минут.

Развернув на столе карту дорог, Аврора стала её рассматривать: «Через Ахен и Бельгию несомненно ближе, — пробормотала она, — но я лучше знаю дорогу через Висбаден и Тионвиль».

— Вы готовы? — обратилась она ко мне.

— Что вы собираетесь делать? — спросил я.

— Отвезти вас во Францию, разумеется.

Она прибавила:

— Я положила в карман вашего пальто деньги и револьвер: с этим можно доехать куда угодно.

Друг, Аврора была в тот миг необычайно прекрасна. Если бы вы могли её видеть такою, вы поняли бы волнение, мешающее мне говорить.

Глухое пыхтение раздалось под окном. Бенц подъехал.

— Идём, — сказала Аврора.

В эту минуту в комнату вошёл Гаген. Куда девалась его первая упрямая надменность! Он упал к ногам великой герцогини.

— Уезжаете, вы уезжаете с ним, навсегда, — с рыданием пробормотал он.

Она посмотрела на него несколько мягче.

— Если вы думаете так, г. фон Гаген, — сказала она, — то послушание ваше заслуживает ещё большего одобрения. Узнайте же, что я не уезжаю. Я связана с этими, столь ненавистными для меня, местами долгом, который мне надо выполнить. Но в данный момент я прежде всего обязана спасти того, кто всем для меня пожертвовал.