— Вы очень добры.

Щеголевато кивнув, адвокат нахлобучил шляпу на затылок и направился к своему экипажу. Чувствуя тяжесть на руке, Кэтрин повернулась и стала подниматься по ступенькам.

— Итак, мы твои пенсионеры, моя дорогая Кэтрин, Мюзетта и я. Как замечательно! — уже в доме заговорил Льюис.

— Я бы предпочитала, — устало ответила она, — чтобы вы ими не были.

— Но ведь у тебя, кажется, нет выбора, это же желание Жиля, — резко сказал он.

Она посмотрела на него.

— Я хотела сказать, что предпочла бы, чтобы Жиль оставил тебе независимую сумму. Не пойму, почему он не сделал этого.

Льюис изобразил унылую улыбку.

— Потому что он знал, что я ее немедленно истрачу. Ладно, не стоит об этом переживать больше, чем надо.

— А что касается меня, то я рада, — сказала Мюзетта. — Я никогда не хочу уезжать из Аркадии и предпочитаю не беспокоиться об оплате своих счетов.

— Никогда? — спросил Перри, стараясь разглядеть ее лицо сквозь вуаль.

— Во всяком случае, очень долго, — кротко ответила Мюзетта. Она отняла свою руку у Перри, повернулась и пошла наверх.

— Думаю, что небольшая выпивка нам не помешает, — предложил Алан.

В этом момент появился Като и объявил:

— В библиотеке, сэры, все накрыто и ждет вас.

Кэтрин осталась вдвоем с Рованом. Она чувствовала, что он смотрит на нее. Она развязала ленты черного фетрового капора с плюмажем из петушиных перьев и с ним в руке пошла в гостиную.

Он легко и бесшумно пошел следом. Подойдя к подносу с шерри, он налил два бокала и один подал ей. Она отложила капор в сторону и как бы с трудом приняла у него золотисто-коричневый напиток.

— Обязанности нужно отложить, — сказал он.

Она позволила ему подойти к себе очень близко. Слово «позволила» сюда даже как-то не подходило. Он завоевал это право, право вторгнуться в ее сознание, думать вместе с ней и взять на себя часть ее невеселых размышлений.

А она, в свою очередь, понимала его сопротивление, сомнения и даже то, что честь не позволит ему давить на нее. Он ясно представлял себе ту стальную клетку обязательств, в которую она попала: «Вам и вашим детям…»

— Я не в долгу перед Жилем? — тихо спросила она.

— Неужели и впредь твоя жизнь будет продиктована только виной?

— Не виной, а ответственностью. Ты ведь знаешь, что это за обязанности.

— О да. Его памяти ты должна ребенка?

— Неужели я могу не сделать единственное, о чем он просил меня?

Она посмотрела на Рована, и ее сердце тревожно екнуло, когда она обратила внимание на повязку над глазом. Из-за нее его в очередной раз ранили.

— Останься! — вдруг выпалила она.

— В доме другого человека, на земле другого человека, где ты вечно будешь женой другого человека?

— Ты мог бы все сделать своим.

— Нет, вместо этого я хотел бы дать тебе весь мир. И если в тебе наш ребенок, я хотел бы, чтобы это было дитя свободной земли и не хочу, чтобы ты была привязана веревкой к Аркадии.

— Или ты ко мне, — прошептала она. — Это было бы недостойно но отношению к любому из нас. Я не хотела бы связывать тебя.

Сострадание и честь. Этого было бы достаточно, чтобы он был рядом.

Но этого недостаточно, чтобы сделать его счастливым. Там, в спальне Жиля, он так необыкновенно говорил о любви, но ведь эти слова были произнесены только, чтобы спасти ей жизнь. Как она может сейчас доверять им? Что же осталось, если эти слова были только галантными и соответствующими обстоятельствам?

— Как ты можешь предотвратить это?

Когда он это произнес, она вспомнила, как он не хотел оставить в Аркадии ребенка. Она сказала:

— У нас нет выбора.

— Вечная песнь трусливых. Ты сделаешь выбор, Кэтрин, или я?

Уезжать или остаться, вот в чем вопрос.

Ей нужно выбрать между любовью и долгом, ему — между любовью и честью. Какой выбор повлечет за собой наименьшее горе, наименьшую боль?

— Я не знаю, — ответила Кэтрин, рассматривая узоры на ковре.

Он долго смотрел на ее опущенные ресницы.

— Я бы принял решение, — сказал он, — но искушение взвесить шансы в свою пользу может быть слишком сильным, чтобы ему противостоять. И я предпочитаю не тревожить вечного обета прощения.

— Думаю, ты мог иметь его, — сказала она и, вздохнув, закрыла глаза.

Он долго куда-то неопределенно смотрел, потом, словно впервые увидел в руках шерри, одним глотком выпил его, сжал рукой стакан.

— Не разрывай себя на куски, — сказал он. — Есть другой выход.

— Какой еще может быть выход?