— Время, Тенгиз Багадурович, — нервно сказал Седой. Он наконец не выдержал и ввязался в этот обмен репликами, заранее зная, что обречен на поражение. Но больше молчать он не мог. — Так получилось, — продолжал он. — Ни вы, ни я, никто не виноват. Видно, судьба такая.

— Ах, Хромов, Хромов! Какая, к черту, судьба! Когда ты живой остался в Джелалабаде, тогда судьба была. А когда ты бандитом стал, это не судьба. Это уже ты сам.

— Может быть, — согласился Седой, — но это уже произошло. И нечего об этом говорить. — Он помолчал и добавил: — Вы ведь ничего не знаете.

— А я все вижу. — Абуладзе говорил, делая резкие ударения на словах. Он всегда так говорил, когда сильно нервничал.

— Ничего вы не видите, — поморщился Седой. — Я ведь потом в больницах полгода провалялся. И вышел как раз в восемьдесят третьем. Тогда Андропов к власти только пришел. Ну и повсюду порядок взялся наводить, значит. Решил показать, как жить и работать нужно.

Абуладзе молчал. Он не поднимал головы, слушая Седого. Карина, почувствовав каким-то неведомым, природным, чисто женским осмыслением, что Седому трудно будет говорить при ней, деликатно встала и отошла в сторону.

— Мне ведь Звезду в больнице вручили. Из моей роты почти никто в живых не остался.

А мне вот Звезду вручили. До Сих пор не знаю, за что. Наверно, за то, что живой остался.

А один из моих взводных обе ноги потерял.

И только орден Красной Звезды получил. Ну, вышел я из больницы. Мне тогда отпуск дали и все деньги выплатили. Ну мы и загуляли. По-настоящему загуляли. — Он помолчал, доставая из кармана сигареты. Зная, что полковник не курит, он не стал предлагать их своему собеседнику, а, затянувшись, продолжал: — В общем, драка была в ресторане. Пьяная драка с какими-то ребятами. Так их тогда называли.

Нас двое было. А их пятеро. Ну и я, значит, пьяный был. В конце раскидал я всех пятерых, а одного, самого настырного, к столу его же ножом и приколол. — Он снова затянулся. — В Ташкенте это было. А парень оказался сыном какой-то местного шишки. Ну судья и постарался. Тут еще и Андропов все время говорил о дисциплине. Мне дали пятнадцать лет с лишением всех наград.

— Я слышал, что у тебя были неприятности, — нахмурился Абуладзе, — но мне говорили, что ты попал под амнистию.

— Пять раз попадал, — кивнул Седой, — пять раз сбежать пытался, пять раз ловили и пять раз под амнистию попадал. А в общей сложности отсидел девять лет. И вышел в девяносто втором. Собрал вещи и приехал в Москву, хотел с вами увидеться. Вы помните, что тогда в Москве было? Реформы начались. От Большого театра до «Детского мира», по всей улице Горького, по всему центру стояли люди и что-то продавали. Длинная такая очередь была, как в кошмарном сне. Я позвонил в ГРУ, и мне сказали, что вы уволились. Ну тогда я и подумал, что никому не нужен. Мне эта очередь быстро мозги вправила.

Обратно на работу меня, конечно, никто бы не взял. Девять лет тюрьмы. А делать я ничего не умел. Какой из меня специалист?

Я ведь после окончания политехнического сразу в армию пошел. И ни одного дня не работал.

Куда мне нужно было идти? Устроился я охранником к одному сопливому мальчишке.

Три дня честно проработал. Выбрасывал его мусор, проституток к нему возил. А потом двинул ему между глаз и ушел. Ну, потом меня быстро нашли. Но это уже неинтересная история.

Я ведь так ничего и не научился делать.

Только убивать. А на это ремесло было много заказчиков. Вот я и выполнял их поганью заказы. Так и жил, от «гонорара» к «гонорару». — Он докурил сигарету и хотел ее по привычке бросить на пол. Потом, передумав, встал и бросил ее в пепельницу, стоявшую на другом столе.

Абуладзе ничего не говорил. Он сидел, словно окаменев, не произнеся ни слова. Внизу открылись двери. Раздались чьи-то голоса.

— Вот, — сказал с неожиданной ненавистью Седой, — подкрепление прибыло. Вот кто теперь у меня в товарищах.

Абуладзе повернул голову. По лестнице поднимался Аркадий Александрович со своими людьми.

Несмотря на все его усилия, он снова впал в забытье, а когда очнулся, то обнаружил, что они уже стоят. Часы на руке работали, несмотря на все удары и тряски, и он с удивлением обнаружил, что уже шестой час вечера.

Сизов лежал на сиденьях. Он уже не стонал, но по-прежнему никак не хотел мириться с судьбой. И все его мысли лежали только в одной плоскости. Любыми способами бежать от террористов, предупредить своих, рассказать им о своей настоящей роли в этом затянувшемся кровавом спектакле. От голода кружилась голова. Хотелось пить. Но он держался, стараясь не подавать виду, что он уже пришел в себя.

Однако на этот раз Лося ему обмануть не удалось. Тот, вернувшийся откуда-то, сел в автобус и спросил у дремавшего рядом Моряка:

— Ну как он? В сознание не приходил?

— Кажется, нет, — ответил тот.

— Кажется, нет, — передразнил его Лось. — В прошлый раз тоже казалось. Он уже умирал.

А потом на другой балкон перелез. И так ловко, что вы ничего не могли сделать.

— Да он уже тогда умирал, — поморщился Моряк, — у него вся повязка на груди в крови.

Он от потери крови сдохнет. И машину нашу испачкает.