Из шланга, ведущего от насоса, толчками вырывалась тугая блестящая струя. Чугунный казан мало-помалу наполнялся – кто-то из вольнонаемных уже возился, разводя под ним огонь. Будет теплая вода для купания…

Странное дело. В большом, внешнем, «оригинальном» мире рассказы Ирены не удостоились даже номинации на Серебряный Вулкан. В МОДЕЛИ номер один это были уже весьма достойные вещи – вон, Семироль под впечатлением от них принимал решение об Ирениной жизни и смерти… А здесь, выходит, опальная сочинительница Хмель попала едва ли не во властительницы дум. Случайность или злая шутка Анджея Кромара?

– Расскажи, Музыкант.

– Не смогу…

Ирена вздохнула. Старик умел быть феноменально упрямым.

– Хорошо… А что ты сделал Провидению такого, что оно наказало тебя?

Старческие веки приподнялись, открывая большие, выцветшие, удивленные глаза:

– А разве я наказан?

Ирена помолчала. Предположила осторожно:

– По-моему, да… Если бы ты не был наказан, то жил бы в своем доме, среди детей, внуков и внуков детей…

Старик неопределенно хмыкнул.

Тощая девочка лет десяти – сколько ни корми, а все тощая и тощая! – подобралась к казану, чтобы украдкой потрогать воду. Закатала рукав, сунула руку по локоть, довольно улыбнулась; тот вольнонаемный, что заведовал баком, обернулся от поленницы. Ни слова не сказал, просто обернулся; девчонку будто отбросили, спотыкаясь, она отбежала от казана в противоположный конец двора и остановилась там, плаксиво морщась, вытирая мокрую руку о подол платья…

В глазах добровольного помощника сирот было столько гадливой ненависти, что даже Ирена, поймавшая этот взгляд уже на излете, невольно вздрогнула.

Вспомнились изогнутые брови Река. «Торговцы»…

Вспомнился и лавочник, из чьих цепких доброжелательных лап ее вызволил бескорыстный рыцарь. «Провидение учит: отчаявшихся – утешать, бездомных – привечать, беременных – оберегать… Байстрюка вашего в хороший приют отдадим. Ну, пошли…»

Тощая девочка все еще стояла у забора напротив.

«Провидение учит: ежели кто добра своего не понимает, так наставлять деликатно либо в тайне добро делать… А в тайне не получается. Не дергайся, кому говорят? Спасибо потом скажешь… А то гляди, спросит с тебя Провидение – за неблагодарность…»

– Погоди, Музыкант…

Она поднялась. Прошла через двор, остановилась в шаге перед девчонкой. Чем-то девчонка напоминала Река – такая же светловолосая, и даже брови, страдальчески сведенные над переносицей, изгибались «тильдой»…

Ирена заколебалась. Девочка смотрела напряженно и неприязненно.

– Чего же ты испугалась? – Ирена опустилась на одно колено, так, что ее лицо оказалось чуть ниже девочкиного.

И положила руку на белобрысую стриженую макушку. Жест дался ей не так просто – она в жизни не гладила ни чьих детей, считая это дурным тоном. Слащаво и фальшиво; если ты не мама – зачем тянешь руку?!

Но эту девчонку, вероятно, никто и никогда не гладил по голове. А если и гладил – то с обязательной надеждой получить мзду за проявленную доброту. Торговцы… Торговцы…

Девочка на секунду замерла. На мгновение; Ирена и глазом не успела моргнуть – а подопечная уже бежала к дому, высоко подбирая подол, чтобы не путался под ногами…

Каким девчонка видела мир – Ирена не могла себе представить. А однажды попытавшись, ужаснулась и тут же отказалась от попыток…

– Что смотришь, Музыкант?

– Чудная ты.

Ирена невольно усмехнулась:

– Не чуднее тебя…

– Чуднее, – старик неохотно отложил лютню. – Ты скажи мне, госпожа… Что тебе так дался этот «Раскаявшийся»?

Солнце стояло в зените. Еще немного – и забор потемнеет, солнце уйдет на противоположную его сторону, туда, где почти уже воля, туда, где бегает, не привязанный, теленок-волкодав…

– Я сумасшедшая, – сказала Ирена как можно равнодушнее. – Что, и спросить нельзя?

Лютнист улыбнулся краешком рта:

– Спросить-то можно…

Коренастый крепыш с неопределенного цвета бородой – он жил во флигеле, если верить Музыканту, вот уже четвертый месяц – на руках вынес из дома умалишенного, наполовину парализованного старика. Никто не знал, как звали этого человека прежде – для всех его имя было раз и навсегда Гнойник. Если вольнонаемный не находил за собой особо тяжкой вины перед Провидением – он всячески избегал возни с Гнойником, но если, подобно крепышу-разбойнику, имел на совести человеческую жизнь, а то и не одну – что ж, купание Гнойника было той самой миссией, за которую Провидение простит что угодно…

Бедняга боялся. Закрывал глаза ладонью. Втягивал голову в плечи; его усохшие ноги казались мертвыми ветвями колдовского дерева. Коренастый, презрев чужую помощь, одну за другой стягивал со старика его серые тряпки, и лицо у него было такое, будто приходится голыми руками разделывать тухлую коровью тушу.

Из дома стайкой вышли дети. Сели в углу двора, кружком, но не касаясь локтями. Не обращая ни малейшего внимания на происходящее, затеяли игру в камушки…

– Музыкант… А ты веришь в Создателя?