Джимми поднял глаза вверх, туда, откуда лились водяные струйки, и молча сказал, что в глубине души он уверен: в гибели дочери повинен и он. Он чувствует это. Неизвестно как, но повинен.

И спокойный голос произнес:

Потом поймешь.

Скажи мне сейчас.

Нет.

Черт тебя дери.

Я приду опять.

Ох.

И ты поймешь.

И прокляну себя?

Это уж как пожелаешь.

Понурившись, Джимми вспомнил о Дейве, видевшем Кейти незадолго до ее смерти. Видевшем ее живой, навеселе, танцующей. Танцующей и счастливой.

Вот именно это осознание, что кто-то другой, а не он, Джимми, запомнил ее потом, позже той, какую запомнил он, и вызвало у него первые слезы.

В последний раз Джимми видел Кейти по окончании ее субботней смены, когда она уходила. Было пять минут пятого, и Джимми висел на телефоне — он беседовал с поставщиком, делая заказ, и был занят и рассеян, когда Кейти, наклонившись, поцеловала его в щеку, сказав:

— Пока, папа.

— Пока, — отозвался он, глядя, как она выходит из подсобки.

Нет. Ерунда. Он вовсе не глядел на нее. Он лишь услышал, что она уходит, а глаза его были устремлены на листок заказа, лежащий перед ним на конторской книге.

Так что, по правде говоря, последнее, что он видел, это ее профиль, когда, прикоснувшись губами к его щеке, она сказала: «Пока, папа».

Пока, папа.

И Джимми понял, что это «пока» и то, что было позже вечером, и есть последние минуты ее жизни и это будет мучить его всего сильнее. Если бы он был там, если бы он провел с дочерью побольше времени в тот вечер, может быть, в памяти его и остался бы другой ее образ, более поздний.

Но этого не произошло. И образом этим завладел Дейв. Завладели Ив с Дайаной. И ее убийца.

Если суждено тебе было умереть, думал Джимми, если вещи такие действительно предопределяются, пусть бы ты умерла на моих глазах, глядя мне в лицо. Мне было бы очень больно, Кейти, видеть, как ты умираешь, но я бы знал, по крайней мере, что тебе было не так одиноко умирать, глядя мне в лицо.

Я тебя люблю. Очень сильно люблю. По правде говоря, я люблю тебя больше, чем любил твою мать, больше, чем сейчас люблю твоих сестер, и больше, чем люблю Аннабет, прости меня, Господи. А я ведь их очень люблю. Но тебя я люблю больше, потому что, когда я вышел из тюрьмы и очутился с тобой на кухне, мы были одни во всем мире. Забытые, никому не нужные. Мы были в таком страхе и замешательстве и чувствовали себя такими жутко несчастными. Но мы преодолели это, разве не так? Мы сумели заново отстроить нашу жизнь, превратить ее во что-то приличное, так что в один прекрасный день и страх прошел, и несчастными мы себя больше не чувствовали. Я не сумел бы сделать это один, без тебя. Не сумел бы. Я не такой уж сильный.

Ты выросла бы в красивую женщину. Может быть, в прекрасную жену. Чудесную мать. Ты была мне другом, Кейти. Ты видела мой страх, и ты не испугалась, не убежала. Я люблю тебя больше всего на свете. А скучать по тебе я стану так, что это станет сущим наказанием. Это убьет меня.

И на мгновение, стоя под душем, Джимми вдруг ощутил ее ладонь у себя на спине. Вот что он забыл из последнего их свидания. Наклонившись поцеловать его, она положила ладонь ему на спину, на позвоночник между лопатками, и прикосновение это было теплым.

Он стоял под душем, все еще чувствуя тепло ее руки, и потребность плакать исчезала. И в скорби своей он вновь обретал силу, мощь. Он чувствовал, что дочь его любит.

Поставив машину за углом возле дома Джимми, Уайти и Шон вернулись на Бакинхем-авеню. День клонился к вечеру, холодало, небо из голубого становилось темно-синим, и Шон поймал себя на том, что думает, чем сейчас занята Лорен — может быть, стоит у окна и тоже видит это темно-синее небо и чувствует, как холодает.

Направляясь к трехэтажке, где обитали Джимми с женой в квартирке, зажатой, как сэндвич, между обиталищами полоумных братцев Сэвиджей с женами и любовницами, они увидели Дейва Бойла — нырнув в открытую дверцу «хонды», Дейв протянул руку в бардачок, затем защелкнул его и, вылезая из машины, выпрямился, держа в руке бумажник. Запирая дверцу, он заметил Шона и Уайти и улыбнулся им:

— Опять вы двое.

— Мы как грипп, — сказал Уайти. — От нас не спасешься.

— Как дела, Дейв? — спросил Шон.

— За четыре часа мало что могло измениться. Вы к Джимми?

Они кивнули.

— Какие-нибудь новости в расследовании?

Шон покачал головой:

— Да нет, просто хотим заглянуть, проведать.

— Сейчас они ничего. Думаю, только устали очень. Джимми не спал со вчерашнего дня. Аннабет вдруг жутко захотелось курить, я вызвался сходить за сигаретами и совсем забыл, что оставил в машине бумажник.

Он помахал опухшей рукой с бумажником и сунул его в карман.

Уайти тоже сунул руки в карманы и, усмехнувшись, покачался на пятках.