— Рея Харриса, — сказал Уайти.

— Именно. Он выдал Стилсона и выдал Антигангстерскому подразделению «Мальчишек с Рестер-стрит».

— Всех скопом?

Берден покачал головой:

— Нет, одного Маркуса, но он был главой и мозгами всей этой банды: отрежь голову — и тело умирает. Ребята из Антигангстерского подразделения схватили его, когда он выходил из хранилища праздничным утром в день святого Патрика. В этот день они собирались поделить добычу, поэтому в руке у Маркуса был чемоданчик с деньгами.

— Но погодите, — сказал Шон, — неужели Харрис в открытую свидетельствовал на суде?

— Нет. До открытого суда дело не дошло. Маркус скрыл, кто были его сообщники, приняв всю вину на себя, за что и загремел. А остальные его грехи, о которых всем было доподлинно известно, они доказать не сумели. Маркусу этому было тогда не больше девятнадцати. А может, двадцать. Он возглавлял банду с семнадцати лет и ни разу не попался. Окружной прокурор прикрыл дело, дав ему два года тюрьмы и три условно, потому что знал, что на открытом заседании они даже и этого могут не добиться. Антигангстерское подразделение было в бешенстве, но что поделаешь!

— Значит, Джимми Маркус так и не узнал, что его выдал Рей Харрис?

Берден опять поднял взгляд от ежедневника, и блуждающий взгляд его, остановившись на Шоне, выразил даже некоторое презрение.

— В течение трех лет Маркус совершил порядка шестнадцати ограблений. Был даже случай, когда он обчистил один за другим двенадцать ювелирных магазинов в здании Ювелирной биржи на Вашингтон-стрит. Даже сейчас никто не знает, как ему это, к черту, удалось. Ему пришлось каким-то образом вывести из строя двадцать или около того сигнальных систем — телефонных, спутниковых, сотовых. Последние в те годы вообще только-только появились. А было ему восемнадцать. Можете поверить? Восемнадцатилетний парень ломает коды сигнальных систем, которые не по зубам сорокалетним профессионалам! А история с «Келдар Текникс»? Он и его товарищи проникли внутрь с крыши, залезли в противопожарное отделение и пустили в действие огнетушители. Единственное, что оставалось тогда предположить, — это что сами они висели где-то под потолком, пока огнетушители не залили детекторы слежения за движущимися объектами. Этот парень — просто гений! Если б он работал не на себя, а в Национальном управлении по аэронавтике, мы бы давно уже школьные каникулы проводили с детьми на Плутоне! И вы считаете, что такой умный парень не вычислил, кто именно указал на него пальцем? Рей Харрис исчез с лица земли два месяца спустя после того, как Маркус вышел на свободу. Вам это о чем-нибудь говорит?

— Мне это говорит о том, что Джимми Маркус убил Рея Харриса, — сказал Шон.

— Или послал сделать это своего карлика — Вэла Сэвиджа. Слушайте, свяжитесь с Эдом Фоланом из Д-7! Теперь он там капитаном числится, а раньше работал в Антигангстерском подразделении. Он все вам расскажет — и о Маркусе, и о Рее Харрисе. Да каждый коп, если он в восьмидесятых работал в Ист-Бакинхеме, скажет вам одно: если Джимми Маркус не пришил Рея Харриса, то я главный раввин Америки! — Он отпихнул пальцем ежедневник, встал, подтянул брюки. — Надо пойти поесть. Выше голову, ребята.

И он пошел назад по знакомому помещению, крутя головой и вбирая в себя все это — стол, за которым, может быть, сидел, доску, где наряду с другими значились и его дела, и то, кем он когда-то был, пока не отогнал на задний план, чтобы окончить свои дни кладовщиком, только и мечтающим в последний раз пробить табель и убраться туда, где никто не будет помнить о том, кем он мог бы стать.

Уайти повернулся к Шону.

— Ну что бывший начальник, главный раввин Америки?

Чем дольше оставался Дейв здесь, на шатком стуле в холодной комнате, тем яснее он сознавал, что принятое им за похмелье состояние на самом деле было продолжением алкогольного опьянения, ночи, проведенной в пьяном бреду. Настоящее похмелье наступило около полудня, наползло на него и в него, как ползут плотные колонны термитов; оно влилось в кровь, пошло гулять по сосудам, сжимая сердце, цепляя мозги. Во рту пересохло, волосы увлажнились от пота, алкоголь начал выходить, сочиться через поры, и он даже почувствовал, как гадко пахнет. Ноги и руки стали как глина. Грудь болела. Череп волнами охватывала одурь. Она плескалась водопадами, а потом замирала где-то в глазницах.

Он больше не чувствовал себя храбрым. Не чувствовал сильным. Ясность сознания, которая еще два часа назад казалась незыблемой и вечной, как отметина шрама, теперь покинула тело и, выкатившись из комнаты, понеслась дальше по дороге, чтобы на ее месте поселился ужас, который был страшнее всех чувств, когда-либо им испытанных. Он был совершенно уверен, что скоро умрет, и умрет нехорошей смертью. Может быть, его хватит удар прямо здесь, на этом стуле, и он грохнется об пол и проломит себе затылок, а тело его будет биться в конвульсиях, из глаз станет сочиться кровь, а язык западет так глубоко, что никто не сможет его вытащить. А может быть, откажет сердце — вот оно как колотится и бьется, как крыса в капкане. Может быть, как только они выпустят его отсюда — если когда-нибудь выпустят, — он выйдет на улицу, услышит прямо возле уха гудок и распластается, лежа на спине, а толстые автобусные шины, проехав по нему и отпечатавшись у него на щеках, покатят дальше.

Где Селеста? Знает ли она хотя бы, что его забрали и держат здесь? Беспокоится ли она? И как там Майкл? Скучает ли по отцу? Самое тяжкое в смерти то, что и Селеста, и Майкл будут продолжать жить. О, конечно, им будет больно, но очень недолго, они это переживут и начнут жизнь заново, как это в обычае у людей. Это только в кино люди так тоскуют по мертвым, что жизнь их замирает, они сломлены. В действительности же смерть — дело житейское, преходящее для всех, кроме того, кого она настигла.

Дейв иногда думал, что, может быть, мертвые смотрят сверху на тех, кого оставили в этой жизни, и плачут, видя, как легко милые их сердцу близкие обходятся без них. Вот как сынишка Большого Стэнли — Юджин... Где-то он там, плавает в эфире со своей лысой головкой, в больничной рубашечке? Смотрит ли, как папа его гогочет в баре, думает ли: «Эй, папа, а как же я? Ты помнишь меня? Ведь я был!»