— Привет, — сказал Ким. — Ты голодный?

Миша помотал головой.

— Выпьем чего-нибудь? Поедем куда-нибудь?

— Я не маленький, — сказал Миша. — Мне поговорить…

— Как скажешь, — согласился Ким. — Садись?

Миша помедлил и сел на то место, где две минуты назад рыдал незнакомый малыш. Ким обернулся — да, тот все еще не решался ни войти в беседку, ни уйти прочь. Плакал у входа, теперь уже беззвучно.

— Вам Пандем не сказал, о чем я хочу?.. — начал Миша.

— Пандем никому не передает ничьи мысли, — наставительно сказал Ким. — Не знаешь?

— Намерения, — сказал мальчик. — Намерения — это же не мысли…

— Пандем ничего не говорил мне, — признался Ким. Он мог бы добавить «…и уже давно», но, разумеется, не добавил.

Миша провел пальцем по серебристой ткани энергосборника. Вспыхнула — и медленно погасла — светлая полоса.

— А я почему-то думал, что вы знаете, — сказал Миша.

— Почему?

Миша хотел что-то сказать, но не решился.

— Я не знаю, о чем ты собирался говорить, — вздохнул Ким, нарушая принужденное молчание. — Наверное, о важном?

— Я… — Миша запнулся. — Оказывается… Бывает так больно… Я узнал. На себе. Мы работали в «сенсорном» режиме… Без Пандема очень, очень трудно и опасно жить.

— Я знаю, — сказал Ким.

Миша снова замолчал. Над его склоненной головой вилась стайка полупрозрачной мошкары.

— Я хотел спросить…

— Да?

— Что?

— Спрашивай.

Миша вздохнул:

— Дядь Ким, а правда, что когда вы были мо… то есть двадцать пять или тридцать лет назад… любой человек мог умереть? Даже ребенок? Ни с того ни с сего?

— Ну не так уж ни с того ни с сего, — медленно сказал Ким.

— Ну, люди умирали от того, что на них налетела техника, или от болезни, или от… от электричества? Раз — и нету?

Ким нахмурился. Однажды, в юности, он пришел в институт и увидел на доске объявлений фотографию своего однокурсника в черной рамке… Электробритва, ванная, лужа на полу. Раз — и нету.

— Да, — сказал он медленно. — Не так все было печально, как ты рассказываешь, но внезапно заболеть неизлечимой болезнью, или попасть под машину, или съесть, например, ядовитый гриб… Да. Это было.

Мишка плотнее сплел пальцы:

— Как же вы жили, дядь Ким?

— Да вот, — сказал Ким, будто сам удивляясь. — Жили. Бывали даже счастливы…

Мишка молчал. Ким знал, что основной вопрос пока не задан; значит, слова из племянника придется тянуть будто плоскогубцами.

— Миш… Что-то случилось?

Мальчик помотал головой. Стайка мошкары на всякий случай поднялась выше.

— Дядь Ким…

— Да?

— Вы, когда были врачом, работали на «Быстрой помощи»?

— На «Скорой», — поправил Ким. — На «Скорой помощи».

— И у вас была на крыше эта… мигающая лампочка? И вы ехали под сиреной?

— Да.

Миша глубоко вздохнул:

— Вы спасали людей… от смерти? То есть они уже должны были умереть, но вы быстро приехали — и спасли?

— Да, — отозвался Ким после паузы. — Случалось.

Миша подался назад. Странное выражение было в его голубых, не Леркиных круглых глазах — не ужас и не восхищение, а почти экстаз и почти священный.

— Вы ехали. На белой машине, — заговорил он прерывисто. — Под сиреной. И все люди уступали вам дорогу. Потому что они слышали сирену и знали — это один человек идет на помощь другому. Чтобы спасти. От смерти. От боли… Дядь Ким, у вас была такая, такая жизнь! Вы были…

Он замолчал. Его буйная фантазия уже сконструировала и запруженную машинами улицу прошлого, и сверкающий белый автомобиль, озаренный сполохами мигалки, и душераздирающий вой сирены — и, услышав этот вой, обреченный человек вздыхал с облегчением, понимая, что помощь уже идет…

— Все это было не так, Миш, — сказал Ким через силу.

— А?

Племянник смотрел на него; Ким с удивлением — и некоторым беспокойством — увидел, что светлые не Леркины глаза подернулись влагой. Слезы умиления?

Он мельком оглянулся в сторону беседки — ревет ли еще мальчик перед входом? Мальчик ревел.

— Все было… не совсем так, — сказал Ким, снова обернувшись к племяннику. — Это была собачья работа. Платили совсем немного. Мы приезжали на вызов, и очень часто оказывалось, что ничего не можем сделать — поздно, или нет лекарств, или вообще медицина бессильна… и тогда они умирали прямо в машине. Нас вызывали спьяну, сдуру, скуки ради. На нас бросались с кулаками. Нас вызывали к старушкам, которым требовался психиатр, а не хирург и не кардиолог. Нас вызывали на автокатастрофы, где нужен был прежде всего автоген — распилить машину… Грязь, ругань, усталость, кровь… Мы были серые от недосыпа и очень много пили. И никто — очень редко… почти никто не уступал нам дорогу. И никто не видел в нас героев и спасителей. Вот так…