– Я скоро приду, – сказала Лидка и повесила трубку.

Инспектор смотрел на нее. Изучающе. Пристально.

– Что… им инкриминируется? – спросила Лидка, и голос вышел из-под ее контроля. Голос был жалкий, срывающийся, подернутый подступающими слезами.

– Еще валидола? – участливо спросил инспектор.

– Нет. – Лидка качнула головой, отчего сиротская комнатка с решетками на окнах поплыла перед глазами.

– Видите ли, Лидия Анатольевна… Пока что они никого не убили и не причинили увечья. Это, скорее, театр… Игра. Они по очереди репетируют роль жертвы. Ваш сын уже был «жертвой», но, как видите, пришел домой целый и невредимый…

Лидка с ненавистью смотрела в его серые, откровенно насмешливые глаза.

– …Пока они не совершили ничего противозаконного. Они смирные, особенно на фоне прочих молодежных забав. В их группу входят в основном благополучные дети высокопоставленных родителей, лицеисты и выпускники лицея. Идейным вдохновителем считают писателя Беликова, хотя сам Беликов всячески отрицает свою причастность… Я хочу предупредить вас, Лидия Анатольевна. Просто предупредить. Потому что с теми, кто выходит стенка на стенку, даже с теми, кто насилует в подъездах зазевавшихся девиц, с ними все ясно, а вот с этими… Сектанты, фанатики. Я не удивлюсь, если они совершат групповое самоубийство или что-то в этом роде…

Лидка глубоко, до самых пяток, втянула спертый воздух кабинета.

– Лидия Анатольевна… может быть, все-таки возьмете еще таблетку?

– Нет, – сказала она сквозь зубы. – Спасибо. Перебьюсь.

Беликов писал захватывающе. Взявшись за книжку, Лидка, как правило, сперва дочитывала ее до конца и только потом спохватывалась, вспоминая почему-то колоритный плеск в чреве беликовского молоковоза. Здорово, ярко, талантливо, но чепуха-то, немыслимая чепуха…

Мальчишки, когда-то осаждавшие знаменитого писателя, стали теперь юношами; их обожание от этого не уменьшилось. Глубоко спрятанное беликовское тщеславие получало регулярную сладкую пищу, тем удивительнее было, что от Лидки знаменитый писатель терпел некоторую снисходительность. Не явную, конечно, но и не особенно замаскированную. Лидка не принимала беликовские писания всерьез, и он прощал ей – по умолчанию.

«Последнюю жертву» Лидка прочитала раз пять. Но совсем не потому, что ей очень нравилась эта книга.

– Андрюшка… Может, сходим сегодня в парк?

Сын сразу заподозрил неладное. В его планах на сегодня были задачи по алгебре и билеты по физике, и Лидка это прекрасно знала.

– А… дома мы поговорить не можем?

У него были виноватые, как у собачонки, глаза.

Лидка вздохнула. Присела на край стола.

– Видишь ли…

– Мама, – сказал он быстро, – я не пробовал никаких наркотиков. Я даже не курю, ты знаешь.

Лидка слезла со стола, пододвинула табуретку, села, закинув ногу на ногу.

– Когда мне было пятнадцать лет, в одной передаче по телевизору, в прямом эфире, какой-то парень облился бензином и поджег себя.

Андрей помедлил. Отодвинул учебник физики.

– И все на это смотрели? Как он обливался бензином?

– Он очень быстро все сделал, – терпеливо пояснила Лидка. – Никто не ожидал. А потом, когда он загорелся, в студии случилась паника…

– Он погиб?

– Да.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

Лидка глубоко вздохнула.

– Тогда, в конце позапрошлого цикла, очень известна была одна секта. Они уверяли, что Ворота на этот раз не раскроются. Цитировали древние предсказания. Оклеили листовками весь город… Нам тогда казалось, что действительно пришел конец света. Что мир летит к чертовой матери. Было очень страшно, пока Зарудный…

Лидка на секунду запнулась. Кажется, она уже рассказывала об этом сыну. Не так подробно, но рассказывала, и, самое обидное, она уже не помнит, о чем говорила Андрею, а о чем нет.

Андрей молча ждал, пока она соберется с мыслями, но Лидка, вместо того чтобы продолжать, положила на стол «Последнюю жертву» Беликова, когда-то глянцевый, а теперь изрядно потрепанный том.

Андрей перевел взгляд с Лидкиного лица на книгу и обратно. Нахмурился.

– Дрюшка, – сказала Лидка как можно безмятежнее, – Виталик НЕ ПИСАЛ того, что прочитали потом эти… ребята. Это всего лишь фантастика, выдумка, Виталик был уверен, что к ней и отнесутся, как к художественному вымыслу… Как к метафоре. Ну нельзя на полном серьезе…

Она запнулась. Андрей смотрел в сторону.

– Расскажи, – попросила она тихо.

Длинную паузу заполнили муха, жужжащая в окне, и шум машин на далеком проспекте. Наконец Андрей поднял глаза:

– Мам… Я ведь тебя не расспрашиваю… про твои академические дела. Что ты там делаешь, да с кем, да зачем…

Лидка переждала, пока стихнет неслышный звон размашистой пощечины. Сообщила, потирая след воображаемого удара:

– В академии я не делаю ничего такого, о чем не могла бы рассказать тебе.