Странным же, однако, шпионом был этот Петер Мюрфи! Частью из жалости, частью из любопытства, а также и вследствие ему самому непонятного побуждения, Раймунд, одев его прилично, велел дать ему поесть и стал за ним наблюдать. Ему хотелось изучить эту живую загадку и разузнать, для Тимоти ли Кимпбелля этот альбинос выслеживал его. Петер Мюрфи замечательно облегчил ему задачу, привязавшись, как несчастная, бездомная собака, к походному жилищу, где он был так хорошо принят. Не спрашивая ничьего разрешения, он соорудил себе постель из сухих листьев между колесами бывшего дилижанса и под защищающей его крышей кузова проводил ночь и даже день, зарывшись в предоставленное ему старое одеяло. Во время еды он ничего не просил, но добродушно принимал и поспешно уничтожал все, что предлагал ему Кассулэ по приказанию Раймунда. Взамен такого гостеприимства он оказывал мелкие услуги, относил депеши по адресу, ходил за водой и присматривал за хозяйством: все это проделывалось с усердием четырехлетнего ребенка или хорошо дрессированной болонки, машинально и без всякой инициативы. Его рассудок был так слаб, что он едва мог понять самый простой вопрос и ответить на него.

По крайней мере, это случалось лишь в виде исключения, и то, когда вопрос имел редкое счастье возбудить на секунду его внимание.

Но, собственно говоря, Петер Мюрфи не был идиотом; временами он был способен выразить и понять какое-нибудь элементарное суждение.

Часовщик сказал бы про него, что у него не действует главная пружина. Но по странной аномалии смутный инстинкт пережил крушение его рассудка — у него сохранилась как бы органическая потребность забираться в угол, подсматривать за людьми и подслушивать их разговоры, не всегда понимая их. Рабочие колодца Графтона вскоре заметили этот недостаток своего нового соседа; поговорив об этом в течение нескольких дней, они стали оказывать несчастному страдальцу то трогательное почтение, с каким народ относится к юродивым.

— Он потерял рассудок, — говорили они, качая головой, — но никто лучше его не предскажет погоду, не узнает человека на расстоянии пятисот шагов, не увидит того, чего другие не замечают!

Раймунд, пришедший к тому же заключению, вполне отказался от мысли, что Петер Мюрфи мог быть сознательным шпионом. Он скорее видел в нем нечто вроде охотничьей двуногой собаки, ищейки, и подумывал даже, нельзя ли как-нибудь использовать этот странный инстинкт для защиты себя от любопытных, сделав Петера Мюрфи сторожем.

Несчастный сумасшедший очень скоро проникся беспредельным почтением к своему благодетелю. Чувство благодарности, по крайней мере, не погасло в нем. Он не только полюбил Раймунда с первых же дней любовью преданной собаки, но даже само имя имело для него какое-то особенное значение. Иногда он целыми часами бесконечно повторял: «Раймунд Фрезоль! Раймунд Фрезоль! Раймунд Фрезоль!»

Но особенно он любил Кассулэ. Даже резкость последнего была ему приятна, даже толчки от него доставляли ему настоящее удовольствие. В этом ему мальчуган не отказывал, особенно, когда заставал на месте преступления за каким-нибудь кустом или перегородкой, занятого добровольным шпионством.

— Что ты тут делаешь, дуралей? — говорил он Мюрфи, тряся его без всякого почтения, — опять подсматриваешь за рабочими? Прекрасное занятие! Объясни мне, пожалуйста, чего ты думаешь этим добиться?

Петер Мюрфи глуповато улыбался, не отвечая ни слова.

— Какой же ты дурак, однако! — продолжал тот, — знаешь ли, ты заставляешь очень плохо думать о себе, и в один прекрасный день тебе может очень влететь за это. Конечно, если меня не будет поблизости, а при мне не советую колотить тебя! — добавил Кассулэ в порыве великодушия. — Неужели ты не можешь понять, что в конце концов я могу и опоздать со своей помощью? — Но Петер Мюрфи этого не понимал! Он, очевидно, чувствовал доброту, скрывавшуюся за этой суровостью, и, желая выказать свою благодарность, временами старался несколько осветить свою прошлую жизнь.

— Когда я был моряком… — сказал он однажды, не окончив своей, наверно, смутной мысли.

— Ты, моряком?.. — вскричал Кассулэ, — ты недостаточно умен для этого, мой бедный Петер! Речной моряк — еще пожалуй!..

Но альбинос пылко протестовал против этого обвинения, а так как Кассулэ продолжал сомневаться в его морских подвигах, то желание убедить своего друга возвратило Мюрфи на минуту дар слова.

— Видишь ли, мой милый Кассулэ, — сказал он с необычайной легкостью, — возможно, что у меня глупый вид, но я не всегда был таким, уверяю тебя! Петер Мюрфи, — словом, я, тот, кого зовут так, — Петер Мюрфи был славным мальчиком в твои года! Копия с тебя, настоящая копия! Можешь поверить этому!

— Мерси за комплимент! — прервал тот, смеясь.

— Но Петер Мюрфи столько пережил, у Петера Мюрфи было столько горя! — добавил альбинос уже тише, словно мысль ускользала от него.

— Так ты был моряком? — спросил Кассулэ с оттенком недоверия.

— Конечно!

— В каком флоте? В военном?

— Во флоте… в морском флоте…

— Фьють!.. А какому государству принадлежал твой флот?

— Какому государству?.. Моему, конечно!.. Я был тогда французом! — сказал Петер Мюрфи, понижая тон, прищуривая глаз и таинственно покачивая головой.

Кассулэ навострил уши, надеясь услышать еще какую-нибудь новость. Но альбинос унесся уже в своих мечтах, устремил свой взгляд в землю и не сказал больше ни слова. На этот день все было кончено.

В следующий раз он опять вернулся к воспоминаниям о своей профессии моряка и произнес имя, которое заставило встрепенуться Раймунда Фрезоля, — имя «Belle Irma», корабля, которым командовал его отец. Живо заинтересовавшись этим отрывком разговора, он подошел к обоим собеседникам, находившимся недалеко от него. Приблизившись к Петеру Мюрфи, который кивал головой как фарфоровый мандарин, Раймунд положил руку ему на плечо.