Шрифт:
Заходят в комнату к одному австрийцу.
Толкают:
— Эй, геноссе, подъем! А он, не открывая глаз, шарит рукой по тумбочке в поисках стакана и вдруг отвечает на хорошем русском языке:
— За нас, за вас, за Северный Кавказ!
Верно говорится в старом анекдоте, что у чекистов и мумии говорят.
Легенда о младшем почтальоне
Давно это было. Во времена тоталитаризма и разных социальных экспериментов, связанных с сервисом.
На Лубянке готовились к проведению серии обысков. И как положено, накануне собрали всех участников — прокуроров, следователей, оперов. Разбили всех на группы, раздали постановления на производство обысков и выемок, время начала операции определили: в семь часов утра.
Договорились встретиться на Лубянке утром в шесть часов.
Зима была снежная, заносы. А один наш опер в Одинцове жил. Ну и случилось так, что электричка сильно опоздала.
Короче, приезжает коллега на Белорусский вокзал в семь пятнадцать и голову ломает: «Куда ехать? На Лубянку? Да там, небось, уже никого нет. Начальникам не объяснишь опоздание, претензии у них будут не к министру МПС, а ко мне. Так что по башке получу обязательно. А что, если сразу в адрес? Опоздаю, может, чуть-чуть, да ребята без меня там шмон начнут, не страшно!»
Короче, отправился опер в адрес, к клиенту. Если бы он знал, чем это решение обернется!
Надо сказать, что клиент достался редкий, ну, забулдыга натуральный, хоть и человек с положением в обществе, вроде бы серьезный. Во всяком случае, преступление совершил крупное, государственный секрет врагам открыл.
Этот объект накануне что-то отмечал в «Метрополе», может, гонорар свой предательский пропивал, только всю ночь без меры предавался возлияниям и лег спать около пяти утра.
В общем, спит, а тут звонок, человек с Лубянки прикатил, жаждет встречи с коллегами, которые, по расчетам нашего чекиста, уже вовсю обыск и выемку проводят.
Вот тут-то нашему оперу судьба подставила подножку…
В то утро на Лубянке случилась жуткая суматоха. Не помню, что произошло, но, когда наш чекист звонил в дверь спящего клиента, бригада еще и не выезжала. То ли печать забыли, то ли фамилию в постановлении перепутали…
Итак, все бегают, ругаются, начальство рычит — обстановочка еще та!
А наш опоздавший опер, не подозревая худого, уже на кнопку звонка давит и давит, уверен, что опергруппа уже давно тут делом занимается.
Но дверь почему-то не открывается, и чекист уже не знает, что делать. Пришла мысль: « Наверное, хозяина повязали и в Лефортовский изолятор отвезли. Опоздал я бездарно! Эх, пропала моя головушка!»
Уже собрался уходить, да вдруг за дверью послышались шорохи, шарканье шагов, глухое покашливание, вопрос: — Кто тут? Автоматически последовал классический ответ:
— Почта!
Замок отомкнулся, дверь открылась. Чекист остолбенел. Если бы он увидал кикимору болотную, то поразился бы меньше.
На пороге стоял красочный персонаж: рожа небритая, майка задом наперед надета, трусы семейные в звездочку до колен, алкогольный запах в ноздрю шибает.
— Чего тебе? — дыхнула рожа перегаром. — Чего людям спать не даешь?
Опер тут же понял, что «наших нету». Форс-мажор полный. Вляпался по уши, но отступать некуда. Надо как-то выкручиваться.
Выдавил из себя:
— Вы товарищ Иванов будете?
— Ну, Иванов я. А ты кто? — спрашивает клиент. А сам вид имеет дикий, не поймет, на том он свете или еще на этом.
— Кто — я?
— Ну, ну, кто ты и чего приперся?
Закрутились мысли в голове, помогла профессиональная смекалка, осенило опера: мужик в таком состоянии, что всему поверит. К примеру, скажи: присудили тебе Нобелевскую премию и сейчас мешок с валютой привезут, — поверит!
Эта мысль согрела опера, сообщила смелость мысли, отправила в творческий полет. У него созрел план беседы.
— Почтальон я, — повторяет опер. — К вам, дорогой товарищ Иванов, пришел. С новостями, так сказать. — А сам лихорадочно думает, как дальше лепить горбатого и что говорить.
Хозяин головой помотал, чтобы мозги на место поставить, и рукой махнул:
— А, с новостями! Ну, почтальон, тогда проходи сюда, на кухню! Садись на табуретку. Только на хрена мне твои новости, лучше бы бутылку принес.
Вошел опер и продолжает лихорадочно соображать: что дальше делать?
А клиент прямо из-под крана воду хлещет. Трубы, видно, горят. Попил, вздохнул, видно, что чуток полегчало.