Однако атаман глядел на Митяя с надеждой и верой. Нельзя ударить лицом в грязь. Еремеев смело схватил перо, обмакнул в чернильницу, капнул на чистый лист жирную кляксу и замер… Где же найти слова? Как писать? Как тогда говорил Иван? Припомнить бы лучше!

Но память была тупа к книжным словам, а надо было найти их такие, чтобы дошли до каждого сердца…

Степан сочувственно посмотрел на есаула.

— Чего? — спросил он.

— Пособил бы ты, что ли? — ероша свои светло-желтые волосы, жалобно воскликнул Еремеев.

— Да как я тебе пособлю: не больно я грамотен, друже. Может, войскового письменного кликнуть?..

— Куды нам старшинскую рожу?

— А плевать! Укажу — и напишет что надо, а не послушает — башку отсеку!..

Еремеев покрутил головой:

— Не разумеешь, батька! Тут от сердца надо, а не под страхом. Под страхом писать, то никто не пойдет за нас.

— Может, горелки чарку? С ней дума идет веселей…

— Давай!.. — отчаявшись, махнул рукой Еремеев.

Подошли Дрон Чупрыгин, Наумов и тоже склонились к листу бумаги, украшенному густой кляксой, подставили чарки.

— Пиши, Митяй: «Ко всем казакам запорожским, волжским и яицким и всему народу донской атаман Степан Тимофеев Разин с есаулы и с войском поклон посылает», — сказал Степан Тимофеич, держа в руке чарку с горелкой.

— Вот ладно, батька! Да ты, гляди, сам писаря за кушак заткнешь! — воскликнул Серебряков.

— Складно молвил! — одобрил немногословный Дрон.

Перо Еремеева неуверенно ткнулось острым носом в бумагу, легонько брызнуло и поползло, рисуя замысловатые кренделя.

— Пиши дальше, Митя: «Сколь можно боярской и старшинской неправды терпеть и жить у богатых в басурманской неволе!»

Митяй с удовольствием качнул головой.

— Твои слова не гусиным пером писать — золотым.

— А ты забеги к Корниле во двор — там павлины гуляют. Дерни перо да пиши! — усмехнулся польщенный Разин.

Митяй писал.

— «Пришла пора всем миром стать на старшинску неправду по всей казацкой земле, да и по всем городам понизовым согнать воевод и добрый казацкий уряд на правде поставить!» — сказал Степан.

— Ну, уж эки слова не павлиньим — орлиным пером писать! — воскликнул Минаев.

Еремеев писал торопливо. Все следили за его пером, затаив дыхание, и никто не успел коснуться налитых чарок.

По лбу Еремеева струился пот, и крупная капля его упала на лист бумаги.

— Далее так, атаманы, — сказал Еремеев: — «А правда наша казацкая — божья правда. Жить всем по воле, чтоб всякий всякому равен…»

— Складно молвил. Пиши! — согласился Разин.

— «И вы бы, всякий простой понизовский люд, кому от бояр тесно, брали б ружье да шли ко мне, атаману Степану Разину, а у нас в обиде никто не будет и всякому по заслугам…» — подсказывал Серебряков.

— «А вы бы в своих городах воевод да с ними приказных собак побивали!..» — заговорил и Наумов.

— «А стрельцам всех начальных людей — голов и сотников — вешать да между себя кого похотят обирать атаманов».

— «Да и посадскому понизовому люду сотнями обирать атаманов и есаулов, кто люб, и жить по-казацки…»

С десяток ближних к Разину казаков сошлось в войсковую избу, и всякий подсказывал от себя, как мыслил…

Когда письмо было написано и все казаки разошлись, Наумов положил перед Степаном листок бумаги.

— Еще письмо, Тимофеич! — сказал он со злой усмешкой.

Это была перехваченная грамота, которую отправляли домовитые казаки в Москву, к боярину Ордын-Нащокину, рассказывая, что «кагальницко ворье» захватило Черкасск, войсковую избу и все Войско, умоляя прислать царских стрельцов с воеводами, пока донским «лучшим людям» не пришло «пропадать вконец»…

— Схватил ты их? — спросил Разин.

— Самаренин убежал, а прочих схватил, Тимофеич. Объявил по станицам, что утре станем судить и башки посечем. Двадесять человек, все прежне старшинство в сговоре их. Всем башки порубить — остальным острастка!

— Войсковому судье отдай. Пусть во всем разберет…

Наумов возмутился:

— Сбесился ты, Тимофеич! На что нам суд! И без суда за такую измену отрубим башки — так никто не взыщет. Али ты крестного своего пожалел?!

— Не бояре мы, тезка, — ответил Разин. — По казацтву весь круг решить должен. Коли казни достойны — казним, а в казацком городе своевольство творить не станем. Какая же слава про нас пойдет в казаках: обрали, мол, их во старшинство, а они тотчас старой старшине башки долой!.. Отдай их судье войсковому. Пусть принародно их судит, в кругу…