Утром она не поехала в клинику, а встала пораньше, чтобы приготовить любимые Лизой сырники. Давно она с такой любовью не готовила завтрак. Она собиралась отнести поднос в Лизину комнату, но та сама спустилась. На запах.

— Мамочка, неужели мои любимые?

Инна Викторовна оглядывала дочь со странной смесью любви и удивления. Странно было видеть Лизу с большим животом, отекшую. Видеть дочь не девушкой, как при расставании, а беременной женщиной.

И будущий ребенок, который уже скоро появится, вызывал у Инны Викторовны не особую нежность, а только досаду.

Досаду вызывало все, касающееся Лизиного замужества. Встречая знакомых, Инна Викторовна не могла, как другие матери, с чувством удовлетворения говорить о замужестве дочери. Приходилось объяснять, что дочь вышла за врача и уехала за границу. Инна Викторовна старательно избегала таких разговоров. Потому что догадывалась: все всё знают и жалеют ее.

— Как же ты решилась, Лизок, летом в самолете? Или уж невмоготу стало? — Инна Викторовна с удовлетворением смотрела, как дочь уминает вымазанные сметаной сырники.

— Так соскучилась, мам… Не могла больше. Да и потом, ты же знаешь, я сильная. Спортом занималась всегда.

— Сильная, — усмехнулась мать. — Кристина проболталась, что ты Андрюшке звонила. Была бы сильная — выставила бы соперницу из дома в два счета.

— И выставлю! — с готовностью отозвалась Лиза. — Ты думаешь, я молчу? Все равно будет по-моему. Они это уже поняли.

«Молодец, Лизка!» — мысленно похвалила Инна Викторовна. Она почувствовала в дочери свое. Все-таки Лиза больше в нее. Это Андрюшка больше в отца. Такой же мягкотелый. А Лиза не пропадет даже в Африке.

— А может… совсем останешься? А? — вдруг не сдержалась мать. Сейчас, когда дочь сидела перед ней и уплетала сырники, верилось, что все возможно. Что не все потеряно. И они могут быть вместе, как раньше… — Комната твоя без изменений. Вырастим мы твоего негритенка! Не проблема. Парня тоже здесь найдем, нашего. А, Лизок?

— Мам, у тебя горит.

Поднялась, утерла губы салфеткой. Как и не слышала. «Спасибо, мамуль». И — в гостиную.

А мать осталась одна на кухне со сковородкой в руке. Ну, все ясно. Вопрос не обсуждается. Чем он ее так держит, этот Умару?

Но что-то скребется в душе, помимо мыслей о дочери. Что? Верховцев!

Сразу вспомнила, как жеманничала с Верховцевым и даже пригласила его домой. Докатилась! Остается только надеяться, что он был слегка навеселе и внимания не обратил на ее оплошность. Что это с ней? Неужели — климакс?

Инна нашла дочь в гостиной. Та стояла перед новой рамкой и читала памятку о венерином башмачке. Текст о растении набрал на компьютере Андрей, Оксана купила рамочку. Всех чем-то привлекла история амулета.

— Что это? — Лиза непонимающе уставилась на мать.

— Это растение. Ему поклонялось племя времен матриархата. Нет, ты почитай повнимательней. Это Ларочка увлеклась. Слава Богу, эта история с племенем помогает ей пережить развод. Держится она молодцом.

«Цветок необыкновенно красив. Маститый пурпуровый цветок покажется сказочно замысловатым. Желтая двухлопастная губа вздутая, с узким устьем, по форме напоминает игрушечную туфельку. Отсюда и название. В наших лесах встречаются четыре вида венерина башмачка. Дух соперничества неугасим в зеленом царстве. В ход пущено все: и выживаемость, и привлекательность, и даже коварство. Вот, к примеру, венерин башмачок. Чтобы выжить, он наделен едким соком. И животные давно проведали: несъедобен. Не обладай он этим свойством, башмачку вряд ли удалось бы уцелеть под давлением тысячелетних невзгод. Ведь его жизнеспособность мала. Подумать только — зацветает лишь на восемнадцатом году! Единственная защита — относительная ядовитость, спасавшая растения этого рода от скусывания четвероногими…»

— Язычество какое-то, — пожала плечами Лиза.

— Неужели ты не поняла? — возразила мать. — Женское племя боготворило цветок, училось у него выживанию! Ведь цветок явно олицетворяет собой женщину.

— С чего ты взяла?

— Зацветает на восемнадцатом году. Так? И в ход пускает все, чтобы выжить: красоту, яд, коварство. Ну не гениально ли?

— Потрясающе. — Лиза опустилась на диван. — Но неужели такое племя действительно когда-то существовало в наших краях? Возможно ли это?

— Не знаю, как во времена матриархата, а сегодня — точно! — Это Андрей возник на пороге гостиной, сияя очками. — Лизка! Они тут без тебя организовали чистейший матриархат! Ты только подумай: живут в доме одни женщины, мужиков на порог не пускают.

— А ты?

— Я не в счет. Я у них родня по материнской линии. А мать у них — жрица. Или как там Лариса придумала?

— Прародительница, — подсказала Инна Викторовна.

— Во-во. Теперь и тебя, Лизка, в свой совет запишут.

— А я разве против? — ответила Лиза. Блеск глаз выдал тайную, ненароком мелькнувшую мысль. — Я с удовольствием буду дочерью Прародительницы и ее преемницей.