В отель они ехали вместе. По дороге отец жаловался, что за кулисами негде развернуться, что известным музыкантам приходится ютиться в крошечных гримерках, не рассчитанных на такое количество артистов.

– Пора уже строить новый театр, – ворчал он. – Правда, строительство – дело долгое, и к тому времени, как оно завершится, я уже состарюсь и умру.

– Что вы такое говорите, папа! – воскликнула Гизела. – Вы еще очень молоды.

– Хотелось бы в это верить, – улыбнулся отец. – Надо спросить Алису Милфорд, сильно ли я постарел за эти годы.

Гизела подумала, что отец, судя по всему, не против еще раз встретиться с этой леди.

– Что вы собираетесь делать после концерта? – спросила она.

– Я получил множество приглашений, но мне кажется, что лучше нам вместе поужинать где-нибудь в тихом местечке, где нас никто не потревожит.

– О нет, папа! Вы должны куда-нибудь пойти, непременно должны! Если вы не станете вместе со всеми праздновать успех представления, на вас косо посмотрят.

– Ты права, – согласился он. – Мы с твоей мамой всегда ходили на вечеринки, и нам было там весело.

Он замолчал, погрузившись в воспоминания, а потом произнес:

– Но она была мне женой, а ты – моя дочь. Я не хочу, чтобы ты общалась с неподходящими людьми, особенно с мужчинами.

– Папа, но ведь с вами мне ничто не грозит!

– Это еще неизвестно, – ответил Пол Феррарис. – Не считай меня старым занудой, дорогая, но до тех пор, пока я не решу, с кем в этом городе можно заводить знакомства, я не собираюсь позволять тебе общаться с кем попало.

– Я понимаю, папа.

– Вот и хорошо, Гизела. Сегодня вечером я отвезу тебя в отель, а сам воспользуюсь каким-нибудь из приглашений, если не слишком устану. Не стоит забывать о том, что завтра мне снова играть.

– Конечно, папа, – согласилась с ним Гизела. Ее сердце пело: теперь она сообщит Миклошу,

что они могут увидеться!

Пол Феррарис уединился в своем номере, чтобы немного отдохнуть перед концертом. Оставшись одна, Гизела сразу кинулась к секретеру и быстро написала Миклошу записку, в которой говорилось о том, что у них есть возможность встретиться после концерта.

Она впервые писала мужчине такую записку и потому, немного стесняясь, не обратилась к нему по имени и не поставила подписи под письмом.

Сбежав вниз, она вручила портье конверт, адресованный господину Миклошу Толди. Портье, почтительно поклонившись, выразил сомнение в том, что в отеле проживает человек с таким именем. Не растерявшись, Гизела ответила:

– Он пришлет за письмом.

И, повернувшись, умчалась наверх.

Вернувшись в свой номер, она попыталась уснуть, но не могла. Воображение рисовало ей Миклоша, она слышала его голос, говорящий о любви, чувствовала прикосновение его губ и трепетала. «Только бы он поцеловал меня еще!» – загадывала она, и краска приливала к ее нежным щечкам при мысли о том, что это произойдет совсем скоро.

Гизела мечтала о том, как их губы снова соединятся и они, слившись воедино, вновь воспарят на небеса блаженства. В упоении она повторяла:

– Я люблю его! Люблю!

И сама удивлялась, что всем сердцем полюбила человека, о котором знала только, что он – венгр, что зовут его Миклош Толди и что он должен уехать, оставив ее одну. Причина его отъезда была ей неизвестна.

– О Господи! Сделай так, чтобы он остался! – отчаянно молилась она.

Этого хотелось ей больше всего на свете, но она никому не призналась бы в этом.

Конечно, Гизела мечтала, чтобы Миклош на ней женился. Она любила его и не сомневалась, что будет с ним счастлива.

В то же время она понимала, что не сможет оставить отца одного. Это невозможно. Они должны жить все вместе, только надо придумать, как это устроить. Но Миклош недвусмысленно дал ей понять, что будущего у них нет. Он должен уехать, покинуть ее по неизвестной причине.

Когда Гизела вспомнила об этом, ей показалось, что кто-то сжал ее сердце ледяной рукой. В отчаянии она воскликнула:

– О, почему! Ведь я его люблю, почему мы должны разлучаться?

Она готова была разрыдаться от бессилия что-либо изменить, но тут раздался стук в дверь.

Схватив платок, Гизела соскользнула с дивана и подбежала к зеркалу, чтобы привести себя в порядок. Смахнув слезы и поправив шелковый халат, она приоткрыла дверь и обомлела.

Весь дверной проем был полностью занят огромным букетом. За ним она не сразу заметила мальчика-посыльного, который тоненьким голоском произнес:

– Это вам, милостивая госпожа.