– У него не было причин поступать иначе, – ответил Миклош. – В то же время неожиданный визит не всегда приводит к желаемым результатам.

– Я… вам очень признательна.

– Ваша благодарность всегда была щедрой. Гизела вспыхнула, вспомнив, что почти такие же слова послужили поводом для поцелуя.

– Вы очаровательны! – воскликнул Миклош. – Особенно сейчас, когда покраснели!

– О, прошу вас… не смущайте меня! – взмолилась Гизела.

– Вы так же прекрасны, как звуки вашего голоса, – сказал Миклош. – Но умоляю вас, скорее дайте ответ, иначе ваш отец может здесь застать нас. Вероятно, он будет удивлен, увидев вас беседующей с мужчиной, которого он видит впервые в жизни.

Гизела вскочила и быстро пересела в глубину ложи за тяжелые складки портьер из красного бархата.

– Прошу вас! – произнесла она умоляюще.

– Тогда ответьте мне.

Гизела бросила тревожный взгляд на сцену, но отец еще продолжал играть. Сейчас он исполнял свою любимую пьесу Шуберта.

– Это невозможно, – прошептала она. – Папа ни на минуту не выпускает меня из виду.

– Я должен вас видеть, – настаивал Миклош Толди.

– По-моему, вы пытаетесь мне угрожать.

– Это лишь оттого, что я отчаянно хочу встретиться с вами. – Миклош вздохнул и добавил: – Я покинул Вену, как и говорил, но, проехав сотню миль, повернул назад – только затем, чтобы вновь вас увидеть.

– Увидеть… меня?

– Мог ли я уехать, не написав заключительной коды в столь прекрасной и волнующей симфонии? – Он помолчал и пояснил: – Это не совсем то, что я хотел сказать, но, надеюсь, вы поняли меня правильно.

– Я… не могу… с вами встретиться… – сказала Гизела уже не так уверенно, и это не укрылось от Миклоша.

– Вы колеблетесь?

– Я почти забыла… но… нет, нет, это… невозможно.

– Возможно, если речь идет о нас с вами, – сказал Миклош. – Скажите же мне скорее, о чем вы только что вспомнили!

– По дороге в театр отец сказал мне, что сегодня вечером он приглашен на ужин к Иоганну Штраусу. Он собирался отвезти меня в отель, а сам поехать…

Гизела знала, что Миклош улыбается, хотя и не смотрела в его сторону.

– Я думал, что ваш отец, как и многие другие, считает музыку Штрауса слишком легкомысленной и развращающей молодежь.

– Нет, нет, что вы! Как он может так думать, ведь музыка Штрауса так прекрасна!

– И романтична, особенно для нас с вами, – тихо сказал Миклош.

Гизела тихонько рассмеялась:

– Всегда находятся люди, которым не по душе все новое или модное. В Париже еще до войны танцевали вальсы Штрауса.

– Вы слишком молоды, чтобы танцевать в Париже.

– Да, конечно, но сейчас я уже достаточно взрослая, – задумчиво произнесла Гизела. – Мама часто рассказывала мне о балах. А когда папа давал концерты, она брала меня с собой в театр. Я даже видела императора и императрицу. Тогда они казались мне принцем и принцессой из сказки.

– Я рад, что вы были недостаточно взрослой, чтобы танцевать в Париже, – быстро заметил Миклош.

– Почему? – с невинным видом спросила Гизела.

– Потому что теперь вы достаточно взрослая, чтобы вальсировать со мной в Вене, – ответил он.

Она не сразу осознала смысл его слов, а когда осознала, ощутила необыкновенный восторг.

– Но… папа никогда не позволит… это невозможно, – с сожалением произнесла она.

– Мы обсудим это позже, – сказал Миклош. – Сегодня вечером я хотел бы побеседовать с вами в каком-нибудь тихом месте, где нас никто не увидит.

– Я не могу… так поступать…

– Прошу вас, – умоляюще сказал Миклош, – пожалуйста, вспомните, ведь я помог вам однажды. Быть может, я еще смогу оказать вам услугу. И я вернулся в Вену за сотню миль лишь затем, чтобы видеть вас.

– Я уверена, что у вас были другие причины, – обороняясь, сказала Гизела.

– Нет, только вы, – нежно ответил он. Гизела старалась убедить себя в том, что не имеет права поступить столь же опрометчиво, как тогда, в лесу, потому что это расстроит отца.

Но когда слова отказа уже были готовы сорваться с ее губ, она взглянула Миклошу в глаза и позабыла обо всем на свете. В это мгновение она была способна думать только о том, как ее тянет к этому человеку.

Он не был похож ни на одного знакомого ей мужчину.

Его темные волосы, гладко зачесанные назад, оставляли открытым высокий чистый лоб, а черты лица были четкими и очень строго очерченными. Темные глаза светились глубоким светом, взгляд их был властным и в то же время предельно открытым и честным.

Гизела не сомневалась, что испугалась бы подобного предложения, будь оно сделано кем-то другим, а не Миклошем Толди.

Она помнила, как доверчиво шла за ним по темному Венскому лесу, и чувствовала, что и сейчас может полностью ему доверять.