Врач нерешительно предписал ему покой и поездку за границу, и Эндрю Акфилд, к его изумлению, согласился.

После короткой доверительной беседы со своим пациентом доктор добавил, что тот должен ехать один. Миссис Акфилд была удивлена, шокирована и сперва не поверила.

— Место жены рядом с мужем, — вновь и вновь повторяла она.

Но врач стоял твердо, и Эндрю тоже.

— Ему необходимо полностью изменить образ жизни, — пояснил доктор, а Эндрю кивнул.

Следующие несколько дней встревожили его жену больше, чем весь период болезни. Он словно превратился в школьника.

Взял с собой очень мало вещей из одежды, вселив в нее сильное подозрение, что намерен обзавестись новыми, и отнюдь не у доброго местного портного, который в течение пятидесяти лет шил Эндрю практичные костюмы.

Через месяц он сообщил домой, что задержится на какое-то время. Через два месяца повторил первое сообщение почти слово в слово.

Миссис Акфилд писала и умоляла позволить ей приехать к нему, но довольно долго не получала ответа, а потом получила одно только слово: «Невозможно».

Нерегулярно приходили и открытки от него, где он коротко писал, что жив и здоров. Из них явствовало, что он путешествует, кочуя по всей Европе.

Открытки отправлялись то из одной столицы, то из другой, то с веселого испанского морского курорта, то из маленькой деревушки в Альпах. Наконец Эндрю написал жене письмо из Монте-Карло.

В первый раз приступив к описанию своего образа жизни, он испытал некое странное смущение и легкий испуг. И он едва не вернулся домой, в уютный мир знакомых, привычных вещей.

А потом опыт долгой уединенной жизни помог ему взять себя в руки.

Одиночество не страшило его, он всегда любил со стороны наблюдать за людьми, разгадывать их характер, не вторгаясь в их жизнь.

Фиону Эндрю заметил сразу. Ее вообще все всегда замечали из-за светлых волос, необычной манеры держать голову и чудесного цвета лица.

Решившись заговорить с ней, Эндрю боялся получить отпор. За все время странствий ему почти не доводилось беседовать с женщинами.

Мужчины обычно с удовольствием вступали с ним в разговор. Они сразу чувствовали, что он проявляет к ним интерес, и отвечали ему тем же.

С женщинами он нервничал, мало с ними общался и понимал еще меньше.

Проведя в обществе Фионы неделю, Эндрю Акфилд понял, чего был лишен в жизни.

Будучи воплощением мужественности, он должен был любить многих женщин, если бы вся его мужская сила не была отдана целиком и полностью работе.

Если бы случилось так, что какая-то женщина покорила его сердце, он стал бы идеальным мужем. Ему нравилась женская слабость и хрупкость, нравилось чувство собственного превосходства, которое он ощущал еще на фабрике.

В то же время этот сильный мужчина с восторгом упал бы к ногам любимой женщины.

Фиона олицетворяла его представление об идеале. Он восхищался ее манерами, хрупкостью, естественным обхождением с мужчиной, который оказывает ей даже небольшие знаки внимания.

Ему нравилось ее отношение ко всему, что поможет ей выжить.

Такой, по его убеждению, и следует быть женщине. Он терпеть не мог женщин, готовых соперничать в работе с мужчинами или даже брать верх в чисто мужских сферах деятельности.

Эндрю мало-помалу вытянул из Фионы ее историю, и это отняло у него тоже много времени.

Хорошо познакомившись за три недели, они чувствовали взаимное восхищение и, чем больше они общались, тем больше привязывались друг к другу.

Как-то вечером, во время совместного обеда в казино, на той же самой террасе, где они впервые встретились, Эндрю Акфилд открыл ей душу.

Фиона, смотревшая на него через узкий столик, выглядела совершенно очаровательной. На ней было темно-зеленое платье, украшенное пурпурными орхидеями, которые Эндрю преподнес ей в тот вечер.

Кудрявые светлые волосы ореолом окружали ее головку, обрамляли округлившееся лицо.

Во время рассказа она не сводила с него широко открытых серьезных глаз, окаймленных темными загнутыми ресницами, которые почти касались ее тонких бровей.

Прелестная, совсем юная… И Эндрю от начала до конца рассказал свою историю с решимостью мужчины, пришедшего к твердому заключению о необходимости изменить свою жизнь.

— Фиона, — серьезно сказал он в заключение, — мне недолго осталось жить. Нет, нет, ничего не говорите, дорогая. Я старик и, может быть, слишком много работал.