— Он несносен! — сказала баронесса Нина, как бы оскорбленная. Она встала и пошла из комнаты. — Вы меня выжили сегодня, Валентин, — сказала она в дверях.

Валентин не обратил никакого внимания на слова баронессы.

— Да… странник — самый вольный человек на земле, — повторил он. — Вот Авенир тоже свободный человек, я тебя сегодня по дороге в город завезу к нему, тебе необходимо с ним познакомиться, а мне необходимо пригласить его на заседание Общества по поручению Павла Ивановича.

— Зачем в город? — спросил озадаченно Митенька.

Валентин несколько удивленно поднял складки на лбу и, пригнув голову, посмотрел на Митеньку.

— Ведь ты же сам мне сказал, что тебе нужно подать жалобу на мужиков.

— Это ты сказал, что мне ее нужно подать, и мне просто тогда было как-то неловко разубеждать тебя.

— Нет, тебе надо съездить, — сказал Валентин, внимательно выслушав его.

— Но меня дома ждут. Я велел позвать людей.

— Каких людей?

— Плотников… они будут ждать.

— Брось плотников, пусть ждут. Дело твое совершенно не важно, и вообще всякие дела не важны.

— А что же важно? — спросил Митенька.

— То, что мы сейчас сидим здесь и говорим, а перед нами простор, — сказал он, показав широким жестом в окно, за которым виднелись луга в косом предвечернем освещении.

«Так и быть, в город поеду для его удовольствия, а жалобу подавать не стану», — сказал себе Митенька.

— Федюков оттого и мучается, что никак не может отрешиться от дел, — проговорил Валентин.

— Вовсе не потому, — сказал обиженно Федюков, оторвавшись от книги и глядя на макушку сидевшего в кресле Валентина, — а потому что я по рукам и ногам связан семьей. Кругом серая, беспросветная по своей ограниченности среда, и ни в чем нет истины.

— Брось среду.

— Куда же я ее брошу? А что касается дела, так я совсем наоборот, я не делаю, — сказал Федюков, делая шаг к Валентиновой макушке и тыкая пальцем в воздухе на словах «не делаю». — Потому что делать что-нибудь в этой стране — это значит на каждом шагу поступаться своими основными принципами. А в этом меня еще никто упрекнуть не может. И потом, это значит очутиться в обществе ограниченных ослов, жвачных, да еще зависеть от них… Я бы тоже куда-нибудь, закрыв глаза, уехал, если бы не семья. Я понимаю тебя, Валентин, — сказал он, подойдя к Валентину и крепко пожав ему руку. — И два чемодана твои понимаю. Ты напрасно думаешь, Валентин, я все истинно возвышенное понимаю. Вот ты говоришь, что тесно здесь. И я чувствую, что тесно. Разве я не чувствую? У меня здесь (он ударил себя по груди) целые миры, а среди чего я живу?

— Давай свой стакан, — коротко сказал ему Валентин.

Федюков махнул рукой и покорно подставил стакан.

— Где я ни бываю, я везде пью, — сказал Валентин. — Уметь пить это великое дело. — Он вдруг серьезно посмотрел на Митеньку и сказал:

— Вот ты не умеешь пить, это не хорошо. Когда пьешь, находишь свободу, которой в жизни нет.

— В этой убогой жизни, — поправил Федюков, приподняв палец, и крикнул: — Верно! — Он выпил и крепко ударил по столу опорожненным стаканом.

— Ну, выпьем за мое переселение на Урал, — сказал Валентин и, кивнув в ту сторону, куда ушла баронесса, прибавил: — Она боится, что приедет ее профессор. Может быть, придет время, когда женщина ничего не будет бояться. Итак…

Гости встали и подошли чокнуться к Валентину и пожелали ему счастливо добраться до священных берегов озера Тургояка.

— Поедем со мной… — сказал Валентин, положив руку на плечо Митеньки. — Будем жить среди глухих лесов, где-нибудь в скиту, где живут совсем нетронутые культурой люди — молодые скитницы и мудрые старцы. А кругом необъятная вечная лесная глушь, где нет ни городов, ни дорог. А здесь тесно…

— Верно, тесно! — с жаром подхватил Федюков, глядя на приятелей с поднятым в руке стаканом.

— И женщины здесь не такие, первобытности нет, непочатости, Федюкову нельзя, он связан, а тебе можно.

— Да, увы, я связан, — отозвался как эхо Федюков. — А какие силы! — прибавил он, ударив себя ладонью по груди. — И на что они уходят? Ни на что. Раз в корне отрицаешь всю действительность, которую всякий порядочный человек с героизмом в душе обязан отрицать, то куда их приложишь? К будущему, которое еще не наступило?

— «Тесно!» Какую великую истину сказал ты, Валентин.

У Митеньки Воейкова приятно закружилась голова от выпитого вина, и ему хотелось встать и пожать руку Федюкову, сказавши ему при этом, что хотя он и не живет более такими мыслями, но жил ими и понимает их. Но вдруг он вспомнил, зачем он, собственно, пришел.

— Валентин, — сказал он, — я тебе принес то, что ты просил, а у меня тогда случайно не было с собой — денег.

— Каких денег? — сказал Валентин.

— Да ты же просил.

— Зачем деньги… Мне не нужно никаких денег.

Митенька в душе даже обрадовался, что, по крайней мере, он сможет теперь отдать Житникову долг без всякой задержки. А тот, наверное, уж думал про себя, что этот дворянчик заговорил его, вытянув деньги, и теперь не отдаст.