Шрифт:
Однако бурный поток слов не вывел мужчину из себя. Слышно было, как он шуршал бумагой, развязывая пакет. Потом он сказал:
— Посмотри, правда красивые башмачки?
— Да на что смотреть? Все вы, мужчины, одинаковы. Эти же ботинки впору по крайней мере семилетнему ребенку.
— Семилетнему? — удивился и обиделся Стейнтор. — Неужто ты думаешь, что я могу купить своему ребенку ботинки, которые сразу же станут малы для него? Посмотри, это же замечательная пара башмаков. За границей только дети богачей ходят в таких. Даже у детей Йохана Богесена никогда не было такой обуви.
Из кухни послышались плач и всхлипыванья.
— Дорогая Лина, к чему плакать? Слезами горю не поможешь. Ты, может быть, думаешь, что все это время там, за границей, я жил припеваючи? Может быть, ты думаешь, что бедному чужеземцу там не житье, а раздолье? Нет, дорогая, здесь трудно, а там еще труднее. Посмотри-ка сюда, видишь? Меня ранили в грудь, но нож попал на ребро, он соскочил и располосовал грудь до самой подмышки. Хочешь, покажу тебе рубец на лопатке? Это случилось в Англии, когда меня придавило стволом дерева. Можешь удостовериться, что это так. Но это еще пустяки…
— Господи милостивый, Стейнтор! Как же ты мог меня покинуть! — простонала женщина сквозь слезы.
— Верный не тот, кто остается на месте. Самый верный тот, кто возвращается обратно.
— Ты, наверное, уже знаешь, что я помолвлена с Йокимом. Он купил мне кольцо. Ты никогда этого не делал. Ты мне никогда ничего не дарил, а только забрал то немногое, что у меня оставалось. Теперь я стала такая толстая, безобразная, что сама себя не узнаю.
— Когда в Англии я лежал в больнице, изувеченный с ног до головы после несчастного случая, приключившегося со мной, я дал два обещания тому, кто направляет нашу жизнь на земле; что если я выживу и опять стану нормальным человеком, то перво-наперво навсегда брошу пить и постараюсь искупить свою вину перед теми кого я покинул дома. И несмотря на страшную боль, я пытался выразить свои мысли и чувства в стихах. Ну, перестань плакать, послушай.
Глухим, монотонным голосом он принялся читать длинное стихотворение. Оно отчетливо доносилось до слуха Салки Валки:
Там, далеко, где седое соленое море,Тянется отмель и виснут багровые зори,Люди и чайки плачутся богу о горе,Низенький домик стоит на крутом косогоре.А в глубине небогатого этого домаБледная женщина мечется в тихой постели,С нею мы были когда-то знакомы,Мы, молодые, вместе любили и пели.Бедная женщина тихо встает на рассвете,Свищет за окнами бешеный северный ветер,Любящий щели и дыры, а также заплатыБедных людей, что за труд не увидят награды.Корм задает она овцам и хмурым коровам,Крестится, хлев запирает тяжелым засовомИ зажигает светильник во имя господне —Тускло мерцает коптящее пламя сегодня.Перебирая соленую рыбу в корзине,Всё вспоминает она о маленьком сыне —Вдруг он проснется! — не ведая вовсе, не зная,Что в это время и я про него вспоминаю.Но тут в комнату вошла старая Стейнун, поздоровалась и стала разливать кофе.
Глава 19
В этот же день в Марарбуд заявился Юкки-скотовод. Он уселся на кухне, пил из блюдца кофе и грыз жженый сахар: оказывается, он услышал пароходные гудки и решил узнать, но приехал ли какой-нибудь любитель вмешиваться в чужие дела. На уме у него было значительно больше, чем он высказывал. Старая Стейнун принялась расспрашивать Юкки о погоде и о скоте в долине. Он бросал выразительные взгляды на свою возлюбленную, время от времени сморкался в руку, вытирал ее о носки, натянутые поверх брюк, брал новую понюшку.
— Ну что ж, мне некогда засиживаться здесь, — наконец сказал он. — Я должен спешить домой, чтобы присмотреть за скотиной.
Однако он не ушел, а продолжал сидеть, тяжело, с присвистом дыша.
— А шерсть здорово свалялась, Сигурлина, — заметил он после длительного раздумья.
— Не скажу, чтобы эта грубая шерсть была красива, — ответила ему невеста.
— Эта шерсть хороша только для рыбацких варежек, — сказал Юкки с ученой серьезностью. Наступило длительное молчание.
— Конечно, у нас в долине шерсть лучше, никто не станет отрицать этого, — сказал Юкки. — У овец, которые пасутся здесь на берегу, шерсть никогда не бывает такой мягкой.
— Вот как, — сухо отозвалась Сигурлина.
— Я не собираюсь охаивать ваших овец, — сказал Юкки извиняющимся тоном. — Часто мясо у них лучше и больший убойный вес, чем у овец долины. Корм-то их не сравнишь. Оно и понятно, ведь какое это подспорье — водоросли у берега, которыми, кстати, можно набивать и матрацы. И вообще они полезны в хозяйстве.
Сигурлина не отвечала.
— Но я ни за что не соглашусь, что мясо береговых овец вкуснее. Что и говорить, береговая овца — она и есть береговая.
— Просто ты боишься моря, — сказала Сигурлина.
Это не очень лестное замечание как-то невольно сорвалось с губ Сигурлины; так часто случается с женщинами, если мужчина им не совсем по нраву.
— Могу тебя заверить, что я гребу не хуже любого моряка, — сказал жених. — А может быть, и получше некоторых, которые возомнили о себе слишком много и разъезжают взад-вперед по свету, хотя пользы от этого никакой ни для себя, ни для других. Часто оказывается, что именно они не умоют держать весла в руках. Уж тебе-то по собственному опыту это должно быть хорошо известно.