— Так поблагодарим же тех, кто помогал ушедшему от нас брату в его странствиях по жизни, и помолимся за них. Прежде всего здесь следует назвать нашего достопочтенного друга и благодетеля Йохана Богесена…

После погребения угощали кофе с печеньем, галетами, кренделями. Их напекла ради этого события дочь Бейнтейна. Многие гости прихватили с собой денатурат, и вскоре мужчины обрели легкость духа и живость в беседе. Арнальдур появился, когда пир был уже в полном разгаре; подавали кофе. Арнальдур уселся в конце стола. Чем дольше мужчины сидели за столом, тем веселее им становилось. Начали петь божественные стихи, в том числе «Ах, если б молочными стали озера» и «Никогда не возьму я в руки бутылки».

— Ура Бейнтейну из Крука! Этот парень умел постоять за себя. Так выпьем же за него!

— Да здравствует Бейнтейн!

Арнальдур сидел, не подымая головы, голубой дымок его сигареты, зажатой между тонкими восковыми пальцами, подымался вверх, сталкиваясь с солнечными лучами. Он сидел и пил кофе. Лучи солнца падали на его блестящие каштановые волосы, самые прекрасные под солнцем. Он не смотрел на Салку Валку, но она никого не видела, кроме него.

Старшая дочь хлопотала у стола. У нее были блестящие глаза, но плохие зубы. Она была прыщавая, худосочная, кашляла от дыма, смех у нее был грубый и отрывистый. Когда она разливала кофе, мужчины старались дотронуться до ее коленей. Дважды она подходила к Арнальдуру, что-то шептала ему на ухо, поправляла воротник его пиджака, но он ни разу не взглянул на нее. Наконец она крикнула через весь стол:

— Поторапливайтесь. Кончайте со своим кофе! Сейчас мы уберем все и потанцуем. В конце концов, отец умирает один раз.

— Спасибо за кофе, — сказала Салка Валка. — До свиданья, дорогая Гуйя. Танцевать на похоронах отца — прости меня, но это уж слишком…

Но девушка нагло заявила Салке Валке, что она только зря теряет время, страдая по Арнальдуру. Вряд ли ей удастся заполучить его, хоть она и вступила, в профессиональный союз.

— Ах вот как! — сказала Салка Валка. — Ну, тебе лучше знать. Ты вступила в союз раньше.

И тотчас же пожалела, что ответила ей.

В огороде несколько достойных мужей угощали осиротевших детей денатуратом. Дети делали ужасные гримасы, но стыдились показать, что боятся проглотить этот божественный напиток. Мужчины хохотали.

У калитки Салка Валка встретила парня с гармоникой.

В эту ночь Салка Валка долго не могла уснуть, безжалостно копаясь в своих чувствах, как это часто бывает с человеком по ночам, когда совесть его не ослеплена ярким дневным светом, а условности дня не придают сомнительного блеска его естественным порывам. Она призналась себе, что неодобрительно отнеслась к предложению Гуйи потанцевать лишь потому, что сама танцевать не умела. Поэтому она лишила всех удовольствия и испортила поминки. Как сильно хотелось ей в эту ночь уметь танцевать и петь!

Она металась по комнате, как пойманная форель, хмурилась, заламывала пальцы и не могла успокоиться. Так продолжалось довольно долго. Наконец, совершенно обессилев, она уселась у окна. Птицы, беспечные, как сама жизнь, кружились над неподвижным фьордом. Девушка поднялась, сняла с себя платье, белье, легла в постель. Ее сильное, зрелое тело открылось ей, подобно весеннему ландшафту: его не касался еще ничей взор. Она пугалась себя — пугалась жизни. Ее тяготило одиночество. Казалось, буря плакала в каждом ее нерве. Но стоило ей только шелохнуться, как ее охватывал страх, какое-то предчувствие, что-то непонятное пробегало по всему ее телу. Она вскочила с кровати с болезненным стоном и дважды, не отдавая себе отчета, произнесла имя Арнальдура. Но когда она пришла в себя, то опять бросилась в постель, натянула на себя одеяло и простонала:

— Нет, никогда, никогда я не сделаю этого.

На следующее утро девушка проснулась в странном состоянии; быть может, у нее была высокая температура. Она встала и пошла чистить рыбу к Свейну Паулссону, затем вернулась домой, легла в постель и уснула. О, как хотелось ей заболеть воспалением легких и умереть. Но, проснувшись часам к одиннадцати, она почувствовала себя бодрой и здоровой, совершенно уравновешенной и никак не могла понять, почему была так возбуждена прошлой ночью и так подавлена утром. Уж не портится ли у нее характер, как у старой девы? Солнце шло к закату. В зеркальной поверхности фьорда отражались утренняя заря и вечерний закат, горы стояли вверх ногами. «Хорошо сейчас прогуляться вдоль берега», — подумала девушка.

На комоде лежала книга «Письма ко всем». Она как-то взяла почитать ее у Арнальдура. Стыдно так долго держать книгу. Еще подумает, что она хочет присвоить ее. Выпив кофе, Салка решила тотчас же вернуть Арнальдуру книгу.

Девушка направилась к кооперативу. Магазин был открыт, но внутри никого не было. На нее сильно пахнуло запахом бакалейных товаров. Тут же, рядом с мешками муки, в ящике из-под сахара, хранились книги Арнальдура — иностранные книги о социализме. Она перелистала несколько страниц, но ничего не поняла из того, что прочла. Наконец появился управляющий.

— Я пришла, чтобы вернуть тебе книгу. Спасибо.

— Пожалуйста. Садись сюда, на жидкое мыло, — и он указал ей на бочонок. — Хочешь изюму?

— Нет, спасибо.

И после короткого молчания она добавила:

— Надеюсь, вам было не скучно вчера вечером на поминках?

— Ну, что ты! Кончилось тем, что они повыбивали все стекла. Мне пришлось звонить в Силисфьорд и заказывать новые.

— Что ж, Гуйя Бейнтейна добилась своего.

— Я не вижу ничего дурного в том, что им хотелось потанцевать.