– Отстаньте от меня, прошу вас, – слабым голосом ответила Мила, даже не взглянув на меня. Одной рукой она комкала край занавески, словно испытывала сильную боль и сдерживала себя, чтобы не кричать.

– Филин требует врача.

– Но при чем здесь я? Вы же прекрасно знаете, кто я!

– Надо продолжать игру, – терпеливо объяснил я. – Один раз вы представились врачом. Если сейчас откажетесь, то последствия могут быть плачевными.

Мила молчала. Ей все еще было дурно, и на то, чтобы продолжать игру, у нее не было сил. Но возразить ей было нечем.

– А что с ним? – недовольным голосом, с каким замшелый бюрократ идет на уступку, спросила Мила.

– Не знаю. Но выглядит он неважно.

– И как, по-вашему, я буду его лечить?

– Пощупайте у него пульс, посмотрите на язык, оттяните веко! Скажите, что он, должно быть, что-то не то съел, – зашипел я, озираясь по сторонам. – Мне, что ли, учить вас притворству и лицемерию?

Мила покосилась на меня и скривила рот, словно выпила дешевой водки.

– Это на что вы намекаете? Умник какой!

Она продолжала стоять, выдерживая паузу, без которой самолюбие было бы сломлено.

– А где его напарник? – зачем-то спросила она.

– Я выкинул его с поезда.

– В самом деле? Вы так легко признались в этом. Тогда, может быть, сознаетесь, что ударили проводницу?

– Бога ради, не тяните время, он может открыть стрельбу!

Мила покачала головой, поджала губы и отошла от окна. Но вместо того чтобы направиться к Филину, она зашла в свое купе и, встав напротив зеркала, стала причесываться. Я чувствовал, что мое терпение на исходе.

– Потом причешетесь! Вы хотите, чтобы я повел вас силой?

Мила усмехнулась. Она заметила, что я завожусь, и от этого получала удовольствие.

– Почему вы такой нервный? Может быть, я хочу понравиться Филину.

– В самом деле, – угрюмо заметил я. – В этом вагоне вы вряд ли еще кому сумеете понравиться.

– Естественно, – легко отпарировала она. – Филин здесь единственный мужчина.

Благоразумие взяло верх, и я промолчал. Мила, оттеснив меня собой, вышла в коридор и, стуча каблуками, направилась в купе Филина.

Я позавидовал выдержке Влада. Мой друг с глазами умудренной жизненным опытом и сытой собаки, у которой брови неизменно стоят домиком, развалился на диване, ничуть не смущаясь того, что автоматный ствол направлен ему в середину груди. Филин напоминал некую омерзительную субстанцию, состоящую из кишащих червей. Он весь двигался, шевелился, на его лице зверствовала мимика; методично проводя рукой по приглаженным волосам, он близко подносил ладонь к глазам, будто ему мерещились пляшущие по ней зеленые чертята; пальцы его мелко дрожали, и при этом он продолжал крепко сжимать автомат за рукоятку и нервно щелкать ногтем по спусковому крючку.

Мила остановилась на пороге. Даже со своей неистребимой привычкой манерничать, она замешкалась, увидев человека с оружием, пребывающего явно не в себе, и, мне кажется, не решилась бы подойти к нему, если бы Филин не соскочил со стола и не кинулся к ней:

– Мила! Черт подери! Я же вас ничем не обидел! Садитесь! Это кошмар! Это полный ужас! – Он перевел взгляд на меня и Влада и крикнул: – Вон отсюда! Очистите купе!

Мы с удовольствием подчинились. Впервые с момента, как Филин захватил поезд, мы с Владом без риска для жизни смогли остаться наедине. Как только дверь купе за нами закрылась, я схватил Влада за руку и потащил в тамбур.

– Быстрее! – торопил я. – Надо все обыскать! Где-то должен быть автомат сержанта!.. Черт возьми эти узкие двери!

– Пожалей себя, сотрешься! Да что ты дергаешь меня за палец!

Влад волочился за мной, как слон за погонщиком. Доза отравы, которой он успел надышаться, сделала его апатичным и вялым. Он еще не соображал достаточно хорошо, а я еще не мог выражать свои мысли спокойно и последовательно, потому нормально общаться друг с другом мы не могли и лишь сыпали междометиями и ругательствами.

Тамбур, примыкающий к локомотиву, был пуст. Переходная дверь, распахнутая настежь, качалась на петлях, и через проем был виден темно-зеленый задок тепловоза с большими фарами, заводской эмблемой и мутными ветровыми стеклами с щетками. Я надавил ногой на поднятый кверху лепесток мостика, встал на него и, держась за металлическую раму, посмотрел на сцепку и буфера. Огромный карабин-запор, оглушительно лязгая, ходил ходуном, напоминая адскую мясорубку, готовую перемолоть, размазать всякого, кто попадет в нее. И все же, обладая достаточной смелостью и ловкостью, можно было прыгнуть на выступающий карниз локомотива и оттуда добраться до задней кабины машиниста.