Но во внутреннем мире Гнома – я знаю точно – его первая в жизни месса произвела переворот. Несложному умению креститься Гнома выучили заранее. Он освоил эту операцию совсем неплохо и даже левую сторону с правой не всегда путал, несмотря на свой юный возраст. Но начало и финал церемонии, когда все в церкви осеняют себя крестным знамением, потрясли Гнома до глубины души. Сам он был готов креститься, когда укажут, точно собака Павлова, но зрелище синхронно движущихся рук стало для него полной неожиданностью. Сочетание волшебной атмосферы и каббалистических жестов, то, как слаженно крестились присутствующие, поразило Гнома. Он вытаращил глаза, точно наблюдал превращение воды в вино. Наверно, он впервые почувствовал себя частью чего-то большего, чем одиночная живая клетка – семья, чего-то, что выше нас и все же окружает нас со всех сторон.

Когда мы вернулись на дачу, в бассейне плавала еще одна мертвая жаба. Я мысленно отругал себя за непредусмотрительность и поклялся что-нибудь предпринять – ведь я-то не считал, что лучшая жаба – мертвая жаба.

Гном вызвался похоронить жабу по христианскому обряду.

Когда в понедельник мы проснулись, – а случилось это чуть ли не в полдень, – мамы уже не было дома. Папа сидел в столовой. Пока мы спали, он успел разобрать до последнего винтика старинные напольные часы. Уйма колесиков, загогулин и прочих деталей была разложена на старом одеяле, на обеденном столе и даже на полках серванта. Казалось, в комнате взорвалось время и его ошметки разлетелись по всем углам.

Гном приготовил себе «Несквик», а я, прихватив из холодильника банан и зажав под мышкой книгу о Гудини, вышел в сад. («Ситроен» исчез. Ясное дело, мама на нем уехала.) В двенадцать папа включил телевизор – на полную громкость, чтобы слушать новости, не отвлекаясь от починки часов. Даже мне все было слышно. Ничего нового: президент сказал это, военно-морской флот продемонстрировал то-то, новые меры в экономике, решительно подавлять подрывную деятельность безродных радикалов, ликвидировано столько-то боевиков, Тукуман, [30] доллар – обычная песня.

Весь день мы безмятежно бездельничали. Даже обедать не садились. Любой из нас, проголодавшись, просто шел на кухню, хватал из холодильника, что попадется под руку, и пристраивался на любом месте, которое еще не было завалено остатками предыдущих трапез. Холодная курица так и осталась по соседству с «Несквиком», а рядышком бухнулся пустой пакет от ванильного печенья.

Журнальный столик благодаря своему выгодному стратегическому положению (перед телевизором) покрылся залежами мусора и грязной посуды. (По всеобщей негласной договоренности возобладал закон «грязный стакан вторичному использованию не подлежит»: посуду мы за собой не мыли, а просто при необходимости брали из шкафа чистую.) Постепенно отходы с геологической четкостью наслоились пластами одни на другие. Я прыгал в бассейн когда хотел, и никто меня не одергивал – мол, подожди, пока пища в желудке переварится. Новости кончились, и начались сериалы, а за ними – мультики, а потом – многосерийный телефильм, а потом – опять новости: очередная порция экономических мер, ликвидированных боевиков и речей усача со злодейской физиономией.

К этому времени папа забросил ремонт часов – их внутренности так и остались раскиданными по всей комнате – и переключился на новости. Расчистил на журнальном столике место для бутылки «Ганчи» и лекарства от язвы желудка. Завел свой коронный монолог. «Да кто тебе верит, реакционер! Шут гороховый!» – честил он; эта фраза отлично бы прозвучала в устах Гамлета (акт I, сцена IV) в качестве обращения к призраку. «Да я из «Захватчиков» больше узнаю о событиях, чем из твоей передачи», – продолжал возмущаться папа, но почему-то не выключал телевизор. «Хватит ломать комедию! Арестовали людей – предъявите им обвинения, – заявил он, обращаясь уже к министру внутренних дел. – Это в ваших же интересах – очернить заключенных!»

Солнце уже село, похолодало, и мы с Гномом тоже перебрались поближе к теплому экрану телевизора. Гном проводил эксперимент, в котором использовались пустые пузырьки, грязные стаканы, вода, мука, колесики от часов и малярные кисти, найденные им в кладовке. Иногда экспериментатор замирал в нерешительности, оказавшись на распутье, но предметы, наваленные на столе, тут же подсказывали ему что-нибудь новенькое. Свежие идеи возникали одна за другой. Например, смешать кока-колу с «Несквиком» – они же так занятно вспениваются!

Я перечитывал «Гудини», выискивая хоть какую-нибудь наводку. Автор подчеркивал важность физической подготовки и умения сосредотачиваться, но хранил полное молчание о подробностях побегов; очевидно, он сам был эскейпист и тщательно оберегал профессиональные секреты. В итоге я в стотысячный раз уставился на первую иллюстрацию: «Гарри с помощью своего брата Тео начинает практиковаться в эскейпизме», словно надеялся узнать из картинки то, что отказывался сообщать текст; потом перевел взгляд на папу, на бутылку «Ганчи», на распотрошенные часы, на Гнома, который взбил свой клейстер до полного загустения, и сказал себе: а может, картинка – это и есть ответ? В смысле – надо просто начать тренироваться?

Я снял с себя ремень (он был резиновый и только на концах кожаный – как я его стыдился!) и попросил Гнома привязать меня к стулу. Гном, весь обсыпанный мукой, уставился на меня, прикидывая, не подвох ли это. Я показал ему иллюстрацию. Он все просек с ходу.

Должно быть, диктор – он же шут гороховый – сморозил страшную глупость, потому что папа вскочил и пулей вылетел в сад, где без удержу мог ругаться плохими словами.

Гном связал мне руки за спиной. Сложил ремень петлей, а потом раз сто обкрутил вокруг запястий, изо всех сил натягивая резину. И спросил меня: