Асфальт плавился: он был похож на зеркало, которое солнце старалось растопить. «Неужели это правда?» — подумал я. Однажды мне рассказали об этом безлюдной знойной ночью на этом же самом проспекте, и я не поверил. Но в газетах писали, что солнце где-то в глухих местах сводило мужчин с ума, а иногда и убивало.

— Хавьер, — спросил я. — Ты видел, как на дороге яйцо поджарилось само по себе?

Он удивленно помотал головой.

— Нет. Но мне рассказывали.

— Такое бывает?

— Пожалуй. Мы могли бы проверить прямо сейчас. Мостовая горит, словно жаровня.

В дверях «Ла Рейна» показался Альберто. Его великолепные светлые волосы сверкали, они казались золотыми. Он приветливо помахал правой рукой. Широко открыл огромные зеленые глаза и улыбнулся. Ему было любопытно знать, куда двигалась эта безликая и молчаливая толпа под палящим зноем.

— Зайдешь потом? — крикнул он мне.

— Не могу. Увидимся вечером.

— Он тупица, — сказал Хавьер. — Пьянчуга.

— Нет, — возразил я. — Он мой друг. Хороший парень.

— Лу, дай мне сказать, — попросил я, стараясь быть доброжелательным.

Но никто больше не мог сдержать его. Он стоял на балюстраде, под ветвями сухого рожкового дерева, восхитительно держал равновесие, и лицом и кожей напоминая ящерицу.

— Нет! — сказал он решительно. — Буду говорить я.

Я сделал знак Хавьеру. Мы подошли к Лу и схватили его за ноги. Но ему удалось вовремя схватиться за дерево и вырвать правую ногу из моих рук; отброшенный на три шага назад ударом ноги в плечо, я увидел, как Хавьер, рассвирепев, обхватил колени Лу и задрал голову — у него в глазах, нещадно обжигаемых солнцем, был вызов.

— Не бей его! — заорал я.

Он отступил, дрожа, а тем временем Лу начал выкрикивать:

— Знаете, что сказал нам директор? Он нас оскорбил, он вел себя с нами как со скотами. Ему не хочется давать расписание, потому что он хочет нас срезать. Он всю школу завалит, и ему наплевать на это. Он…

Мы стояли на том же месте, что и раньше, и смешавшиеся ряды ребят стали нас обступать. Почти вся Средняя была здесь. На жаре возмущение учеников росло с каждым словом Лу. Они распалялись.

— Мы знаем, что он нас ненавидит. Мы не понимаем друг друга. С тех пор как он появился, школа больше не школа. Он оскорбляет, бьет. Вдобавок хочет завалить нас на экзаменах.

Чей-то резкий голос перебил его:

— Кого он ударил?

Лу на мгновение смутился. И снова вспыхнул:

— Кого? — прокричал он с вызовом. — Арёвало! Покажи им свою спину!

Под шепот учеников из центра толпы возник Арёвало. Он был бледен. Это был койот. Он подошел к Лу и обнажил грудь и спину. У него на ребрах оказалась большая красная полоса.

— Это Ферруфино! — Рука Лу указывала на отметину, а его глаза изучали изумленные лица стоявших перед ним. Человеческое море с шумом сжалось вокруг нас: все стремились подойти к Арёвало, и никто не слушал ни Лу, ни Хавьера, ни Райгаду, который призывал к спокойствию, ни меня, кричащего: «Вранье! Не верьте! Это вранье!» Движение людской волны отбросило меня от балюстрады и от Лу. Я задыхался. Мне удалось расчистить себе дорогу и выбраться из толпы. Я сорвал с шеи галстук и, подняв руки, вдыхал воздух медленно, пока не почувствовал, что сердце возвращается к нормальному ритму.

Райгада был рядом. Он, негодуя, спросил:

— Когда это случилось с Арёвало?

— Никогда.

— Как это?

Даже он, всегда спокойный, вскипел. Его ноздри сильно дрожали, он сжимал кулаки.

— Никак, — сказал я, — не знаю когда.

Лу дождался, когда возбуждение немного уляжется. Затем возвысил голос над стихающими криками протеста.

— Неужели Ферруфино нас победит? — прокричал он с надрывом, его кулак яростно грозил ученикам. — Он победит нас? Отвечайте!

— Нет! — взорвались пятьсот, а может, и больше. — Нет! Нет!

Дрожа от усилий, которых ему стоил крик, Лу с видом победителя балансировал на балюстраде.

— Никто не будет ходить в школу, пока не вывесят расписание экзаменов. Это справедливо. Мы имеем право. И Начальной тоже не дадим ходить.

Его воинственный голос потерялся среди криков. Напротив меня, в массе вздыбленных рук, которые с ликованием махали сотнями пилоток, я не нашел ни одного, кто был бы против или равнодушен.

— Что будем делать?

Хавьер хотел изобразить спокойствие, но его зрачки сверкали.

— Ладно, — сказал я. — Лу прав. Поможем ему.

Я подбежал к балюстраде и влез на нее.

— Предупредите учеников Начальной, что вечером уроков не будет, сказал я. — Они могут уходить прямо сейчас. Останутся пятые и четвертые классы, чтобы окружить школу.

— И еще койоты, — радостно закончил Лу.

— Я голоден, — сказал Хавьер.

Жара спала. На единственной целой скамье на площади Мерино мы сидим в лучах солнца, которые легко проходят через появившиеся на небе редкие перистые облака, но потом никто не обливается.