– Значит, твой клиент – Красс? – спросил Цицерон. – Подумай дважды, прежде чем отрицать это.

Подбородок Салинатора мелко трясся. Все, на что его хватило, был слабый кивок.

– И ты должен был купить триста голосов для избрания Гибриды и Катилины консулами?

Последовал еще один кивок и еле слышные слова:

– Да, для них, – пролепетал Салинатор. – И для других.

– Ты имеешь в виду Лентула Суру, который баллотируется на должность претора?

– Да. Его. И других.

– Ты все время повторяешь слово «других», – непонимающе морща лоб, проговорил Цицерон. – Кто они, эти «другие»?

– Держи рот на замке! – выкрикнул посредник, но Квинт наградил его мощным ударом в живот, и он со стоном свалился на пол, судорожно хватая ртом воздух.

– Не обращай на него внимания, – приветливо сказал Цицерон. – Он на тебя плохо влияет. Я знаю таких людей. Со мной ты можешь говорить откровенно. – Он ободряюще похлопал агента по плечу. – Итак, что за «другие»?

– Косконий, – пискнул Салинатор, бросив боязливый взгляд на фигуру, корчащуюся на полу. Затем он набрал в легкие воздуха и стал быстро перечислять: – Помптиний, Бальбус, Цецилий, Лабиний, Фаберий, Гута, Бульбий, Калидий, Тудиций, Вальгий. И Рулл.

С каждым новым именем у Цицерона делался все более озадаченный вид.

– Это все? – спросил он, когда Салинатор закончил. – Ты никого из Сената не забыл?

Он бросил взгляд на Квинта, у которого был не менее удивленный вид.

– Речь идет не просто о двух кандидатах в консулы, – сказал тот. – Прибавь к ним трех кандидатов в преторы и десять кандидатов в трибуны. Красс собирается купить целое правительство!

Цицерон был не из тех людей, которые часто демонстрируют свое изумление, но в тот момент даже он не смог скрыть замешательства.

– Но это же полнейший абсурд! – воскликнул он. – Сколько стоит каждый голос?

– Сто двадцать – за консула, восемьдесят – за претора и пятьдесят – за трибуна, – ответил Салинатор так, словно продавал свиней на базаре.

– То есть, – наморщил лоб Цицерон, делая в уме расчеты, – ты хочешь сказать, что Красс готов заплатить треть миллиона только за триста голосов, которые может предоставить твой синдикат?

Салинатор кивнул – на сей раз более охотно и, мечтательно закатив глаза, произнес:

– Это была самая великолепная сделка из всех, которые кто-либо помнит.

Цицерон повернулся к Ранункулу, который глядел в окно, высматривая возможную опасность.

– Как, по-твоему, сколько голосов мог бы купить Красс по такой цене? – спросил он.

– Чтобы быть уверенным в победе? – уточнил Ранункул, подумал, а потом назвал цифру: – Должно быть, тысяч семь или восемь.

– Восемь тысяч?! – не веря собственным ушам, переспросил Цицерон. – Восемь тысяч голосов обойдутся ему почти в восемь миллионов! Вы когда-нибудь слышали о чем-то подобном? И, заплатив такие деньги, сам он не получит никакой должности, а лишь обеспечит высшие посты в государстве дурачкам вроде Гибриды и Лентула Суры? – Цицерон повернулся к Салинаторы. – Он объяснил тебе суть своих намерений?

– Нет, сенатор, Красс – не тот человек, которому можно задавать вопросы и который станет на них отвечать.

Квинт выругался.

– Проклятье! Клянусь Хароном, теперь-то ему придется ответить кое на какие вопросы! – воскликнул он и, чтобы как-то выплеснуть свои эмоции, еще раз двинул кулаком в живот посредника, который только-только поднялся на ноги. Тот снова замычал и повалился на пол.

Квинт предлагал выбить из двух незадачливых агентов всю информацию, которой они владеют, а затем, прихватив их с собой, отправиться в дом Красса и потребовать от него, чтобы он прекратил свои бесчестные махинации. Второй предложенный им вариант состоял в том, чтобы притащить их прямиком в Сенат, огласить их показания и потребовать, чтобы выборы были отложены. Однако Цицерону в отличие от него удалось сохранить хладнокровие. С бесстрастным лицом он поблагодарил Салинатора за откровенность, предложил Квинту выпить вина и остыть, а мне велел собрать наше серебро. Позже, после возвращения домой, он сидел в своем кабинете и перебрасывал из руки в руку кожаный мячик, с помощью которого обычно тренировал кисти рук. Квинт бушевал, обзывая брата дураком за то, что он отпустил двух агентов-взяткодателей, поскольку они теперь либо расскажут обо всем Крассу, либо вообще сбегут из города.

– Нет, – ответил Цицерон, – они не сделают ни того, ни другого. Отправиться к Крассу и рассказать ему о произошедшем – для них все равно что подписать себе смертный приговор. Красс ни за что не оставит столь опасных свидетелей в живых. Бегство приведет к тому же результату, разве что убийцы будут искать их чуть дольше. – Мячик неустанно перелетал из одной руки в другую. Из правой – в левую, из левой – в правую. – Кроме того, преступление еще не свершилось. Факт взятки и без того трудно доказать, а когда голосования еще не было, это и вовсе невозможно. Красс и Сенат просто посмеются над нами. Нет, умнее всего сейчас будет не трогать их. Так мы, по крайней мере, знаем, где их найти в случае неудачи на выборах. – Цицерон высоко подбросил мячик и поймал его быстрым движением руки. – Хотя в одном ты прав, братец…

– Вот как? – едко переспросил Квинт. – Ты слишком добр ко мне!

– Действия Красса никак не связаны с его враждебностью по отношению ко мне. Он не стал бы тратить такие огромные деньги лишь для того, чтобы разбить мои мечты. Этот человек готов вложить восемь миллионов лишь в том случае, если надеется на то, что дивиденды будут гораздо больше. Так что же у него на уме? Тут, признаюсь, даже я в растерянности. – Некоторое время Цицерон молча смотрел в стену, а затем перевел взгляд на меня. – Тирон, ты ведь хорошо ладил с молодым Целием Руфом, верно?