Так рассуждая, вышел Васька на ту аллейку, где находился его куст, и сразу привычно отскочил в сторону. По дорожке неторопливо шагал старшина, поглядывая по сторонам. И такой у него был вид, словно он был уверен, что где-то неподалеку, под этими кустами, и залег Васька. Вскоре он и в самом деле обнаружил оставленные им вещи.

Вот так старшина! С изумлением наблюдал Васька, как Семен Терентьевич неторопливо ощупал пальто и потом снова положил на место с таким расчетом, чтобы хозяин, вернувшись, ничего не заподозрил. Этот знает дело, от него второй раз не вывернешься. Но и Васька тоже не простак, его тоже так запросто не поймаешь второй-то раз.

Свернув с аллеи, Васька неторопливо пошел вдоль берега. Надо уйти как можно подальше. А пальто пусть старшина постережет, если ему больше делать нечего…

Жизнь приучила Ваську все принимать так, как оно есть, не пытаясь ничего изменить. Радость — давай сюда! Горе — переживем, не заплачем. А главное — не зевать! Всегда ждать подвоха, и в случае чего не растеряться, и если надо — дать сдачи.

Следуя этим нехитрым правилам, он прожил первый свой день в городе, где все так не похоже на то обычное, с чем он привык встречаться прежде. Новая жизнь требовала новых навыков, которыми приходилось овладевать на ходу.

Вспоминая снега родного Нашего города и счастливо посмеиваясь, он снял рубашку, полежал на теплых камешках пляжа. Море продолжало бушевать. Зеленая волна накатывалась на берег и, гремя галькой, уползала обратно, а на берег уже налетала новая волна. Осмелев, Васька подошел поближе и получил огромное удовольствие, когда его окатило с головы до ног.

Вот это жизнь! Захотел есть — тут же в парке оказывался киоск или лоток с бутербродами, пирожками и даже с пирожными. Захотел пить — на каждом повороте газировка. Устал — под любым кустом тепло и сухо.

Незаметно подошел вечер, а Васька все еще блаженствовал на пляже, не задумываясь о ночлеге. Да что тут раздумывать-то? «Летом каждый кустик ночевать пустит», — легкомысленно рассуждал он, поднимаясь в приморский парк.

Солнце засмотрелось в бушующее море, как нерешительный купальщик, набирающийся отваги для безумного прыжка. На чудесных деревьях расцветали чудесные цветы, чудесные птицы хором заводили свои вечерние песни. И Васька, посвистывая, как птица, высматривал тот самый кустик, который укроет и пригреет горемычного, но, несмотря на это, беспечного постояльца.

Парк притих в ожидании, когда зажгут фонари, загремит музыка на танцевальных площадках и в открытых кино и начнется веселая вечерняя жизнь. Среди афиш на огромном щите выделялась одна, напечатанная оранжевой краской:

«Интересное какое кино», — подумал Васька и подошел поближе. Сердце его почему-то трепыхнулось в груди, как птица в кустах.

«Чисто сделано, — подумал Васька, — вот как хитро подъезжают. Знаем мы эту „кинофабрику“. На дурачка ловят».

Обмирая от внезапно возникшей опасности, он кинулся подальше от этой афиши и тут же наткнулся на другую, точно такую же. Приклеена к столбу и громко, на весь парк, орет:

Не успел он сделать и двух прыжков, как налетел на забор. И здесь те же красные афиши. Три штуки подряд.

И куда бы он ни кинулся, со всех заборов и щитов срывался этот неумолкаемый крик, оповещающий всех жителей Теплого города и всех курортников о Васькином бегстве. Он был уверен, что весь этот переполох затеян именно из-за него и что его красная голова, как фонарь в темноте, выдает его. На одном из спусков к пляжу он увидел киоск «Все для курортника». Там еще горел свет. Васька купил пестренькую пляжную кепочку с зеленым прозрачным козырьком и немедленно натянул ее на свою красную, такую приметную голову.

Совсем неожиданно перед ним на отлогом каменистом склоне возник необыкновенный город. Короткая улица, вымощенная булыжником, спускалась почти к самому морю. И все здесь было выкрашено одной только серой краской. Дома, заборы, ворота — все было серым, как пыль. В палисадниках росли серые колючие кустарники. Крапива и чертополох пробивались в просветы заборов, угрожающе лезли из всех щелей. Нигде ни цветочка, и только за пропыленными стеклами хмурых окошек виднелись колючие лапки кактусов. И ни за одним окном не блеснет огонек.