— Ага! — кивает Хромой. — Только я их боюсь…

— Тихо! Я всё придумал. Защита: мажем лицо одеколоном. У меня дома никого нет, одеколона сколько хочешь. Нападение. Берём спичечный коробок…

— Ты что? — испугался Хромой. — Совсем, что ли? И так жарко, а ты огнём…

— Тихо! Ты не понял! Ты не дослушал! Это безопасная технология. Вообще никаких спичек. Спички из коробка выбрасываем. У меня дома никого нет, спичечных коробков сколько хочешь, и пустых, и полных. Берём спичечный коробок без спичек, подползаем сзади, открываем, накрываем, медленно, осторожно, потом — хлоп! И он наш!

— Кто?

— Трутень! Или шмель! Если пчела — тоже ничего… Только учти, они злее.

— А как они хоть отличаются? — плаксиво спрашивает Хромой.

— Никак. Пчела меньше. От неё мёд. А трутни и шмели гады. Они Колупая чуть до смерти не закусали.

— А нас? — плаксиво спрашивает Хромой.

— А у нас защита, дура! Мы же одеколоном намажемся. И у нас преимущество — мы сзади. Хлоп и всё.

…Ну, короче, уговорил Хромого. Сбегал домой. Взял одеколон с ваткой. Спички. И очки тёмные.

Прибежал назад. А Хромой сидит. Не просто сидит. Решительно сидит. Решился.

— Ну, ладно, отловили, — говорит Хромой. — Вот взяли, отловили сто шмелей. Или двести. Что потом? Я их домой не понесу.

— Да не надо домой! Мы им другой дом устроим. Как в зоопарке. Запустим им пчёлок. Пусть размножаются.

Тут я точно угадал. Не любит Хромой, когда о размножении речь идёт, стесняется. Покраснел. Пожал плечами.

— Ну и где твой дом? — спрашивает.

Пришлось опять мчаться, опять через ступеньки перепрыгивать, ключом дверь открывать, на кухне всё вверх дном переворачивать — ну я-то знаю, что есть, есть у мамы пустые банки, точно есть!

И наконец, нашёл. На балконе. Глянул вниз — Хромой смотрит. Руку козырьком ко лбу приставил.

…Никогда я ещё так не дрожал от нетерпения. Взял ещё на всякий случай мамины старые чулки, может, маски делать придётся. Если они нас заметят.

— Вот их дом! — говорю.

И предъявляю Хромому чистенькую новенькую литровую баночку, только вчера соленые огурцы съели, мама утром помыла, ещё вода высохнуть не успела. Он плечами пожал, молча взял чёрные очки, мамин чулок, спичечную коробку, вытряхнул спички прямо на асфальт и без всяких слов, ни спасибо, ни досвидания, полез под проволоку…

Кое-как я его отправил на задание, а сам сижу думаю — в маске идти или без маски. Только надумал без маски — Хромой назад уже ползёт, красный такой. Но довольный!

— Смотри, охотник! — говорит и даёт мне спичечную коробку. А в ней слышно, что кто-то возится. Я приготовил банку, аккуратно коробочку приоткрыл, чтобы щель была маленькая, и только трутень вылез — я его банкой хлоп. И накрыл. Накрыл и помчался под проволоку. Поохотиться.

…Очень уж густые оказались эти цветочные джунгли. Это если сверху смотреть, они кажутся неприглядные — болтаются какие-то бледные бутончики на тоненьких ножках. А на самом деле… Голова вообще от сладкого воздуха кружится. Я же ещё одеколоном намазался. А тут и так воздух от цветов наодеколоненный. Вокруг всё зелёное-зелёное. И солнце просвечивает. Лучами. Я перевернулся, лёг на спину и чуть не заснул. Только чувствую, что-то мне мешает — это в заднем кармане три коробки торчат. Чуть я их не раздавил, балбес. Ну ладно, охота не ждёт.

Надо сказать, боялся я этих шмелей. Оказалось, зря трусил — очень глупые они. И занятные. Так стараются! Так лезут на эти цветки! Висят в воздухе, ужасно озабоченные. Им же надо разглядеть, кто в каком цветке сидит, куда можно, куда нельзя, где пыльцы больше… Мохнатые такие, даже погладить хочется.

Но я их не гладил, я их ловил. Ловил, конечно, больших. Шмелей. Вряд ли это были большие пчёлы. У пчелы вид трудовой. А у шмеля просто красивый.

Наловил штук десять. Научился не открывать широко коробку, чтобы пойманный шмель не вылетал. Чуть-чуть открывал. И в каждой коробке у меня уже штуки по три-четыре сидело.

Потом я устал, выскочил в траву, а здесь уже Хромой. Смотрит на своего единственного шмеля.

— Смотри, Лёва, он боится.

— Кто боится? Ничего он не боится. Он осматривается.

Шмель у Хромого какой-то ненормальный попался, действительно. Бегает по кругу. Пробежки совершает.

Мои совсем не так себя повели.

Вернее, они по-разному себя повели. Одни лежат и всё. Другие через них перелезают. Третьи кусают первых и вторых. Четвёртые пытаются ползти по стеклу. И падают.

— Где твой? — спрашиваю Хромого.

— Вон. Вон он… Он самый большой.

— Кто самый большой? Вон самый большой! Смотри, сейчас они подерутся.

И верно, подрались. Только плохо как-то. Неинтересно. Блям, блям лапкой. Потом упали оба и не дышат.

— Им воздух нужен, — говорит Хромой.

И в глазах у него такая железная грусть. Не просто грусть, а железная. Есть у него такое выражение лица. Очень я это выражение не люблю.

Но я молчу. Я прижался к банке. Боже, что же творится в этой банке! Шмели сворачиваются клубочком, потом разворачиваются. Умирают. Оживают. Ползут. Лезут. Взлетают. Падают. Выпускают жидкость. Топчут друг друга. Едят эту жидкость.