И Дмитрий разубеждал ее, что не зря, что мичманский контракт он подписал всего лишь на два года. За это время поплавает, послужит на Севере, скопит приличную сумму для будущей оседлой жизни, вернется в Москву и начнет работать где-нибудь по специальности радиоинженером. Но то была официальная версия его службы — нарочито деловая и меркантильная. В действительности все обстояло куда сложнее. В действительности Дима Голицын ни сном ни духом не видел себя моряком. Даже тогда, когда в последнем классе всех парней их достославного десятого «А» вдруг обуяла жажда подвигов, приключений и прочих громких дел, когда Колька Уваров явился однажды с парашютным значком «перворазника», горделиво нацепленным поверх свитера, когда стихи Толи Лавочкина опубликовала «Юность», а Юра Бабаян выиграл районное первенство по боксу среди юниоров, когда Саша Милютин стал бардом и актером гремевшего на всю Москву самодеятельного театра в одном из подвалов на Красной Пресне… Всем вдруг позарез оказалось необходимым стать кем-нибудь немедленно, сейчас, не дожидаясь выпускных экзаменов и аттестата зрелости. И только Голицын, пожалуй, был самым незаметным человеком на фоне общешкольных звезд. Что с того, что он каждый день приходил в класс со свежими ожогами на пальцах от паяльника — мастерил дома необыкновенный синтезатор, который должен был, по замыслу, воспроизводить самые невероятные звуки: от пения птиц до шума волн, от электрогитары до электросвирели… Что с того, что он знал азбуку Луи Брайля и мог читать книги для слепых. Воображения Ксении Черкасовой, большеглазого существа в белом кружевном воротнике и черном фартуке, увы, все эти голицынские умения никак не трогали. Эх, знать бы Диме тогда, что пройдет несколько лет и он предстанет перед самой красивой, перед самой умной, самой остроязыкой девушкой класса, школы, города, вселенной в гордом наряде североморского матроса — черных клешах, черном бушлате, проклепанном в два ряда золотыми пуговицами, в лихой бескозырке с неуставной лентой «Подводные силы КСФ», заказанной тайком в магазине похоронных принадлежностей. Конечно же, в тот смутный и горячечный год он и вообразить такое не смел. Море, флот, подводные лодки — это удел особых и избранных… Перед весенними каникулами Дима совершил весьма взбудоражившее его открытие. Как-то, оставшись наедине с классным журналом, он заглянул в конец книги и обнаружил в общем списке адрес Ксении Черкасовой. Он поразился тому, что никогда раньше не приходила ему в голову такая простая и такая важная мысль: узнать, где же дом этого непостижимого существа, под власть которого он попал столь безоглядно и всецело?

Он не стал записывать: «2-я Останкинская, дом 3, корпус 1, кв. 390»; он запомнил эти слова и цифры как прекрасный сонет.

В тот же день Дима после уроков отправился взглянуть на дом, где живет Ксения. Чем ближе подъезжал трамвай к останкинской телебашне, тем тревожнее становилось Голицыну. Он поминутно оглядывался — не вошел ли в вагон кто-нибудь из одноклассников? Ему казалось, что пассажиры догадываются, куда и зачем он едет. Пылали щеки, пылала шея, пылали уши… Когда водитель объявил Вторую Останкинскую, Дима вздрогнул и сделал вид, что его это не касается, и проехал еще одну остановку. Потом он возвращался пешком, вглядываясь в номера, пока не вздрогнул от сочетания затверженных цифр: дом 3, корпус 1… Десятиэтажное здание пятидесятых годов, отделанное кремовой плиткой и обнесенное по карнизу сеткой, чтобы плитки не падали на головы прохожих, ничем не отличалось от квартала таких же громоздких и осанистых домов. Но Дима сразу же выделил его и запомнил на всю жизнь. Ему захотелось отыскать ее окна, ее подъезд, и он словно во сне, не вошел — вплыл во двор, обогнул батарею мусорных ящиков, стоянку «Жигулей», пересек собачью площадку, детский городок и наконец уткнулся в кирпичное крыльцо заветного подъезда. Теперь он уже знал, что не уйдет отсюда, пока не поднимется на ее этаж, не увидит ее дверь. И он вошел в подъезд, словно в кратер вот-вот взорвущегося вулкана. Все жильцы, которые попадались навстречу, дети и даже кошки казались ему существами совершенно особенными только потому, что жили под одной крышей с ней.

Ноги сами собой подняли его на третий этаж, и Дима замер перед пухлой чернокожей дверью с блестящей табличкой «Н. И. Черкасов». «Отец», — догадался он, прочтя незнакомые инициалы. Коленки сделались на удивление слабыми и все норовили подогнуться, так что хотелось сжать их руками. Черная дверь могла распахнуться в любую секунду, и на пороге появится — страшно подумать — Ксения.

Уличив себя в необъяснимом и постыдном страхе, юноша придумал себе достойное испытание. Он подошел к двери и, леденея от ужаса, нажал белую клавишу звонка: «Динь-бом»!

Робкая надежда — дома никого нет — тут же улетучилась при звуке легких шагов. Сердце оборвалось и завертелось волчком; в дверном проеме стояла Ксения.

— Ты? — удивилась она.

— Я, — сокрушенно подтвердил Голицын.

— Ну… проходи… — неуверенно пригласила девушка.

До сих пор Дима видел ее только в черно-коричневом школьном платье. И если бы она стояла сейчас в этом же строгом наряде, он никогда бы не решился перешагнуть порог. Но ничего страшного, уничтожительного, рокового при таком халатике, при смешных соломенных тапочках произойти не могло, и Дима вступил в святая святых — в дом Ксении Черкасовой. В памяти остались только неимоверно просторная прихожая, очень высокие стены, книжные шкафы, напольная ваза, на которую Дима чуть не наткнулся, и зеленый фаянсовый лягушонок, приткнувшийся возле телефона на фаянсовом же листке. Точно такая же пепельница стояла и у Голицыных на серванте. Диме показалось, что лягушонок подмигнул ему по-свойски, и сразу на душе полегчало: здесь, в этом чужом и почти враждебном доме, у него был маленький союзник. Ксения провела его на кухню, налила чаю, возник нелепый натужный разговор о последней контрольной по тригонометрии, о билетах к выпускным экзаменам… Поблагодарив за чай, Голицын попросил совершенно ненужные ему таблицы Брадиса и благополучно удалился.

Никто из класса так и не узнал об этом странном визите.

На выпускном вечере, когда вдруг до слез остро ощутилось, что такой слитный и уютный десятый «А» вот-вот должен рассыпаться и рассеяться в жутковато просторном мире, Дима отозвал Ксению за кулисы актового зала и объяснился в любви самым нелепым, самым старомодным образом. Он знал наверняка, что рассчитывать не на что, что обречен, никогда ее губы не скажут «да». Он знал, что его ждет полный крах, и все же решился сказать, выдохнуть из себя роковые три слова, и решимость эта, отчаянная и мужская, была единственным ему утешением…

Девушка в кремовом платье не рассердилась и не рассмеялась. Она с жалостью посмотрела на всклокоченного, обескураженного парня, взяла его за руку и сказала: «Пойдем». Она честно пробродила с ним всю июньскую ночь от Останкина до Красной площади, затем они пришли в Сокольники к Диминому дому, и Ксения, словно старшая сестра, убедившись, что несмышленыш-брат теперь в полной безопасности, поцеловала в лоб и попросила никогда больше ей не звонить и не искать никаких встреч.

Только потом, спустя много лет, Голицын понял, как добра была к нему в ту ночь девушка с ледяными глазами.

…Дома никого не было. Дима заставил себя сварить картошку, вскипятить чай, позавтракать и начать новую жизнь без Ксении из Останкина, бойцовскую жизнь московского абитуриента, столь неожиданно взрослую, тревожную и томительную…

Он поступил в институт радиоэлектроники и автоматики. И — о чудо! — через год встретил в читальном зале Ксению Черкасову. Она перевелась в МИРЭА с физического факультета пединститута.

Но радовался Голицын напрасно. Ксения позволила подойти к себе только через год — на третьем курсе. На четвертом она приняла приглашение сходить в Кремлевский дворец на «Дон Карлоса», на пятом пригласила к себе на день рождения. А летом после выпуска поцеловала… Поцеловала не то в щеку, не то в уголок губ. Дима долго потом вспоминал этот поцелуй и разгадывал его, как расшифровывают таинственную печать… Случилось это на перроне Ленинградского вокзала вскоре после вручения дипломов. Накануне, раскрыв заветные красные корочки выпускника-отличника, Голицын обнаружил в них невзрачную бумажку — повестку из военкомата. Ему предстояло отслужить в армии год. Всего-то год… Он даже рад был отчасти, что теперь можно будет писать письма и проверить себя в разлуке. Тем более что служить выпало на Севере, да еще на флоте.

Служба оказалась легкой и необременительной. В береговой базе подводных лодок матроса Голицына назначили заведующим шумотекой при классе, где тренировались лодочные гидроакустики. Это было что-то вроде лингафонного кабинета, только вместо кассет с записями иноязычных текстов Дмитрий выдавал пленки с шумами винтов различных кораблей: авианосцев и крейсеров, эсминцев и подводных атомоходов, рыбацких судов и грузовых транспортов. А еще были бобины с записями голосов морских рыб: сциен, дорад, тригл и даже дельфинов.