— Сколько времени? — шепотом спросила Лана. Я включил свет и поразился — было больше двух часов ночи.

— Я должна идти.

— Должна? Почему? Она засмеялась.

— Не хочу превращать это в кухонный роман. —В кухонный?

— Ну да, с мытьем посуды после утреннего кофе и разгуливанием в шлепанцах по неубранной комнате.

— Я тебя провожу.

Она опять засмеялась.

 — Мне до дома десять минут медленным шагом.

Она стала одеваться, и я не слышал, как она ушла, потому что сразу уснул глубоким умиротворенным сном. Во сне я пытался что-то вспомнить, но никак не мог, я спорил с кем-то и чему-то удивлялся, но к утру я напрочь забыл, что совершалось со мной в моих сновидениях.

Сильные струи били по лицу, плечам и груди. Приятность утреннего душа возрастала от сознания того, что я могу не спешить. Было семь часов утра, и до начала моего дежурства по Москве оставалось два часа. Наконец я повернул кран. В комнате надрывался телефон.

— Турецкий! Ну ты, брат, спишь! Извини, что все-таки разбудил тебя. Подполковник Яковлев беспокоит.

Я чертыхнулся почти вслух.

—Что стряслось, подполковник?

—Выручай, Турецкий! Ты ведь у нас сегодня дежурный по графику? В Октябрьском районе убийство, а ехать некому. Следователь, которого ты должен сменить, все еще возится с другим трупом в Текстильщиках. Так что собирайся, браток...

—Хорошо, уже еду.

— Ехать не надо: уточни мне свой адресок, мои ребятишки за тобой заедут.

Утренняя Москва тонула в холодном тумане дождя. Июньское тепло за одну ночь сменилось почти осенним ненастьем. «Дворники» еле справлялись с потоками воды, заливавшей ветровое стекло. «Осталась лужа у телефона»,— безучастно подумалось. Я уже не принадлежал себе. Я был руководителем следственно-оперативной группы, которой в течение суток 14 июня 1985 года надлежало выезжать на место происшествия умышленных убийств и других особо опасных преступлений, случившихся в эти сутки на территории Большой Москвы. Я смотрел на людей, ехавших со мной в милицейском «рафике» — некоторых из них я видел впервые, с другими не раз встречался в подобных рейдах «по горячим следам»... Это было мое двадцать первое дежурство по городу Москве.

Ленинский проспект. Многоэтажный дом, вдавленный в глубину площади Гагарина. Внизу магазин «Тысяча мелочей».

—...Отец вернулся утром из командировки... Они оба, и отец, и мать — геологи... Глядь, а она мертвая. Соседи прибежали, услышали, как он кричит...

Позвонили в отделение, мы тут недалеко, возле гостиницы «Спутник» дислоцируемся... — успевает мне сообщить капитан из местного отделения милиции, пока мы поднимаемся по лестнице на третий этаж. — Вот, товарищ следователь, триста двадцать вторая квартира, как раз над магазином...

Стандартная московская квартира со стандартным набором не то чешской, не то югославской мебели. В квартире все перевернуто: у дверцы платяного шкафа громоздится куча белья, одежды, шарфов и косынок, пространство вокруг письменного стола усеяно бумагами, тетрадками, ящики выдвинуты и пусты, на журнальном столике рассыпаны фотографии, разодранный фотоальбом валяется тут же, на полу, два чемодана выволочены из-под тахты, их содержимое перерыто, на трюмо — ювелирные шкатулки перевернуты, драгоценности горками лежат рядом... В открытую дверь кухни мне видны бесформенные, почти плоские очертания женского тела, распростертого на полу.

Я ни к чему не прикасаюсь, я просто быстро прохожу по комнатам. Сознание непроизвольно фиксирует фотоальбом и драгоценности. Но это интуитивная фиксация: никогда заранее нельзя сказать, какой факт будет полезен в будущем.

— Ну, что ж, товарищи, — будничным голосом говорю я,— приступим к осмотру.

Судмедэксперт уже наклонился над трупом, взял за запястье безжизненную руку и тут же отпустил ее обратно. Криминалист несколько раз щелкнул фотоаппаратом, зафиксировав общее положение труда, и сделал мне знак: открой лицо. Я встал на одно колено и откинул с лица убитой прядь иссиня-черных волос.

Передо мной в луже крови лежала Ким.

«Нет, Турецкий, послушай меня... мне надо с тобой поговорить...»

Ее голос преследовал меня, я видел ее перед собой, дрожащую, бледную и... живую. Я делал все, что полагалось делать дежурному следователю, выехавшему на место происшествия. Я инструктировал участников осмотра о порядке его проведения, совместно с экспертом-медиком произвел наружный осмотр трупа, ползал по полу в поисках следов обуви преступников, выслушал доклад проводника служебно-розыскной собаки, которая взяла след возле убитой и на улице его потеряла. «Мне надо поговорить, Турецкий»... Я допрашивал соседей, приобщал к делу вещественные доказательства...

Я ей сказал: «Ты должна меня понять». А она меня перебила. «Нет, Турецкий, послушай меня». А я не давал ей говорить.

И мне сейчас хотелось взять ее безжизненную руку и сказать «Прости меня, Ким. Скажи, что же случилось с тобой? Клянусь тебе, Ким, я найду его, я, Турецкий, следователь, найду его. Только тебе это уже не поможет».

И я внимательно слушал рассказ экспертов, заносил их слова в протокол осмотра, а мне казалось, что я слышу ее голос, мне казалось, что я пишу этот длинный протокол суконным языком юриспруденции под ее диктовку: