— Откуда вы это знали?

— Облачко подсказало. Оно появилось над го­ризонтом внезапно, не так чтоб уж очень вы­соко, белое, и не с округлыми краями, как у ку­чевых облаков, а какое-то растрепанное. Вокруг все притихло, все неподвижно, а оно несется, будто кто-то могучий, всесильный подгоняет его. Не мешкая, я скомандовал: «Весла разобрать», но паруса не убрал, полагая, что первые порывы ветра будут не такими уж резкими и мы с их по­мощью хоть мили полторы да пробежим. Повер­нули к берегу, идем на веслах с предельно воз­можной скоростью: тридцать один гребок в ми­нуту — большего с молодых моряков я не мог и требовать. Они-то, ясное дело, не представляли еще, почему я так тороплюсь. А я оглянулся и понял: облачко меня не обмануло. Там, где всего несколько минут назад оно мчалось одно, вдо­гонку за ним с еще большей стремительностью несся целый косяк сизо-свинцовых облаков. Гладь моря внезапно пересекли темные полосы ряби. Солнце сияло по-прежнему, но расплав­ленного зноя как не бывало.

Я почувствовал сначала едва ощутимое дуно­вение, а когда обернулся к моим ребяткам и скомандовал: «Взять паруса в рифы», то есть сократить их площадь,— в затылок мне дох­нуло уже, как из кузнечных мехов, паруса запо­лоскались, снасти захлопали. Прошло каких-ни­будь три минуты, и все море почернело, туча, не отдельные облака, а именно туча, закрыла пол­неба. Теперь не нужно было объяснять, что надвигается. Ребята поняли — зевать некогда. Я порадовался тогда, что на лицах у них нет и тени страха, который неизбежно влечет за собой на море беду.

Слушая Баулина, я представил одинокую шлюпку далеко от берега, офицера-моряка, си­дящего за рулем, двенадцать пареньков, жду­щих первого шквала в своей жизни и не подаю­щих вида, что они боятся его.

Внезапно глаза Баулина потемнели.

— Один струсил, только един...

— Кирьянов? — догадался я.

— Да,— подтвердил Баулин.— Я едва успел предупредить: «У шкотов не зевать!», как ветер наполнил паруса до отказа и мы помчались, что твой торпедный катер. Не вдруг, конечно, мог ве­тер, хотя бы и такой ураганной силы, разболтать воду, не вдруг могли возникнуть на спокойной поверхности гигантские волны, но мне-то было отлично известно, что шквал пригонит их. Он их и пригнал, целое стадо волн.

Позади нас легла тьма, а впереди, там, где был далекий берег, сияло солнце. Его лучи про­низывали обгонявшие нас ревущие валы, и гребни их на какое-то мгновение становились прозрачно-изумрудными. Красота, доложу вам, неописуемая.

Баулин мельком взглянул на стенные корабель­ные часы. Лежащие на столе кулаки его были крепко сжаты, он весь откинулся на спинку сту­ла, будто именно сию секунду его плечи должны были принять на себя шквал.

— Тяжеленько пришлось,— с неожиданной хрипотцой в голосе произнес он.— Море и ветер будто осатанели. Шлюпку захлестывает со всех сторон, вокруг — рев, грохот, в воздухе уже не зной, а мириады брызг. Водяная пыль забивает глаза, и глотку, и нос. Паруса неистово дрожат,, того гляди, разлетятся в клочья, шлюпка скри­пит от напряжения. Все мы, конечно, промокли до последней нитки, да это чепуха — не мороз, не зима, хотя все вокруг и белым-бело от пены, как во время бурана. Мои ребятки едва успевали вы­черпывать воду из шлюпки. Все в ход пошло: и запасные лейки, и бескозырки. Да куда там! Осе­даем все глубже и глубже. Разве море вычер­паешь? Площадь парусности пришлось умень­шить, но все равно мчимся, будто настеганные, то вверх взмываем, то проваливаемся.

Однако больше испытывать судьбу было нель­зя, и я решил повернуть через фордевинд — стать носом против ветра и бросить плавучий якорь. Глубина в этом месте была такая, что стано­виться на обычный шлюпочный якорь нельзя. Поворот через фордевинд при свежем ветре опа­сен: во время переноса парусов на новый галс шлюпку легко может опрокинуть, а в такой шквал тем паче, но иного выхода не было. Бес­прерывно ударяя в корму, волны грозили зато­пить нас. Я прокричал все нужные команды и опять мысленно порадовался, что ребятки дей­ствуют точно, бесстрашно.

Став на мгновение бортом к ветру, мы при­няли такую изрядную порцию воды, что шлюпка едва не опрокинулась, но, повторяю, иного выхо­да не было. И вот, когда нужно было осадить грот и стянуть гика-шкот, Кирьянов не сумел справиться с парусом и чуть было не выпустил шкот. Нас накренило еще больше, вот-вот пере­вернет! А от растерянности в морском деле пол­шага до страха. Кирьянов как-то в мгновение сжался, ничего уж не видя, кроме набегавшей волны, словно загипнотизированный ею, и вместо того, чтобы быстро перебирать шкот в руках, за­крутил его вокруг уключины и брякнулся на дно, .закрыв лицо ладонями.

Баулин взъерошил волосы:

— Рассказывать долго, а на самом-то деле все произошло молниеносно: шлюпка снова накренилась, снова хлебнула ведер двадцать. Се­кунда все решала! Кирьяновский сосед Костя Зайчиков бросился к закрепленному шкоту, осво­бодил его и в ту же секунду был смыт за борт. Не успей мы в это время повернуть носом к вет­ру — новая волна наверняка погребла бы нас... Словом, смыло Зайчикова, он даже вскрикнуть не успел, только подковки на ботинках сверк­нули.

Капитан 3 ранга тяжело перевел дыхание.

— У меня, знаете ли, сердце остановилось. Не верьте, если кто-нибудь вам станет рассказывать, будто бы моряк никогда, ни при каких обстоятельствах не дрогнет, не испугается. Враки! Еще как испугаешься. В особенности, если на твоих глазах, да почти что по твоей вине гибнет чело­век. А разве я не был виновен в проступке Кирья­нова?

Баулин зашагал из угла в угол.

— Все дело в том, как человек себя держит в беде, в особенности если он командир, если от его поведения зависит поведение других и даже их судьба. Поддайся панике, покажи невольно, что ты тоже испугался,— и все!..