вешь его имя, мы тебе скажем, есть он среди нас или не попал в наше общество». И что вы думаете, кого же она назвала? Оке Нордстрема.

— Брось ты, перестань! Не может быть! — вос­кликнул Оке.

— Клянусь здоровьем моей покойной прабабуш­ки, — не моргнув глазом, ответил Свен Бергрен.

— Правда клянешься?.. Стой, погоди, какое же у покойной прабабки здоровье! Врешь ты все, готландская твоя морда!

Все вокруг от души посмеялись вранью Свена и до­верчивости Оке. Стали вспоминать всякие истории о саламандрах.

— Вот вы все напрасно языками чешете, — сказал Гунар Седербринк, — а мой прадед Петер после того, как благополучно овдовел, на самом деле некоторое время жил с саламандрой, являвшейся к нему из до­машнего очага. Тут без всякого вранья. Кто не знает

моего прадеда Петера! Ведь это был великий воин. Од­нажды во время битвы ему отсекли правую ногу ниже колена, так он умостился обрубком на пеньке и, так стоя, продолжал сражаться с врагами. А когда битва кончилась, сам святой Петр явился к моему прадеду,

приставил ему отрубленную ногу, и она тотчас прирос­ла. Видит Бог, если со мной случится подобное, я по­кажу вам, каков наш род Седербринков!

— Ну-ну… — усмехнулся готландец Бергрен.

— А как же твой прадед жил с саламандрой, рас­скажи, Гунар! — нетерпеливо взмолился любитель всяких баек Оке Нордстрем.

— Обычно он ставил перед очагом два зеркала, од­но против другого, и ласково приглашал: «Где ты, ду­ша моя?» И тогда из пламени выходила огненная ла­ва, становилась между двумя зеркалами и превраща­лась в красивую девушку. И у них была любовь. По рассказам прадеда, она была неутолима в любов­ных ласках и очень горяча. Так горяча, что от нее ино­гда вспыхивали простыни, у Петера на груди и животе полностью сгорели все волосы, и от него потом днем всегда пахло паленым.

— Ох и горазды же вы все брехать, как я погля­жу! — возмутился рыжий Аарон. — Вот я, к примеру, никогда никаких чудес не видел и не верю в них.

— Даже в евангельские? — спросил Бу Густавссон.

— Позволь мне не отвечать на твой вопрос, — не­много подумав, сказал Ослин. — А уж тем более, про саламандр — сплошные враки. Ведь, даже если мы все вместе, как распоследние дураки, примемся взывать к костру, чтобы из него нам выдали хоть одну

саламандру, все равно ничего не получится.

— А давайте попробуем, — предложил Свен Бергрен. — Костер, костер! Кинь нам из себя саламандрочку. Да такую, какая приходила к прадеду Гунара Седербринка, чтоб могла всех нас обслужить.

Охмелев от пива, все остальные принялись дура­читься, призывая костер выдать им желаемую огнен­ную девушку. Так, за подобными дурачествами и пе­ресказом разнообразных завиральных баек медленно проходила ночь. Уже и в лагерях Улофа и Биргера все стихло, уже и ночь перешла из своей юности в пору зрелости, уже больше половины лежащих вокруг ко­стра уснули сладким сном, и лишь Свен Бергрен, Гу-нар Седербринк да Аарон Ослин продолжали бодрство­вать, попивая пивко и пожевывая уже остывшее и слегка подчерствевшее мясцо.

— Вернемся в Швецию, я привезу с собой много русского добра и женюсь на Веронике Арнстрем, са­мой красивой девушке на всем Готланде, — мечтал Бергрен. Глаза у него уже вовсю слипались, и когда он увидел всадников, то решил, что это уже ему снится.

— Ну, здравствуйте, гости дорогие! — сказал один из всадников по-русски, и Бергрен удивился, как это им удалось столь неслышно подъехать к ним на лоша­дях из лесочка, растущего на заднем склоне холма, ведь, если не считать потрескивания костра и его задушевных мечтаний, все вокруг было тише тихого.

— Вот вам и саламандры! — воскликнул Гунар Се-дербринк, вскочил на ноги и тотчас рухнул замертво, получив смертельный удар боевым топором по голове. Нагрянувшие всадники живо взялись пронзать копья­ми спящих, и делали это столь обыденно просто, что сонный Бергрен успел еще подумать: «Надо же! Это что? Смерть — такая?» Он еще увидел, как, обливаясь кровью, рухнул прямо в костер рыжий Аарон Ослин, и только тогда открыл рот, чтобы закричать что-ни­будь. В следующий миг русский меч безжалостно от­сек ему голову.

Снился Александру страшный сон, будто уже свей со всех сторон напирают, пора биться с ними, а он еще даже не одет, барахтается, влезая в исподницы, а у них русла перепутались, невозможно ноги вдеть, покуда первые утренние молитвы не промолвишь, и он торо­пится как можно скорее проговорить их, доходит до «Отче наш» и уже чувствует, что наполовину облачен; молится дальше, и ему все легче и легче становится, с каждой молитвой все больше и больше одежд на нем; «Верую» ложится на него, как надежная кольчуга, мо­литвы ангелу хранителю и Александру Воину будто щит и меч у него в руках; и вот уж он в последние мо­литвы просовывает свое чело — и се надежнейший ему шлем на голову… И сам Александр Воин говорит ему, толкая вплечо: «Пора, княже!»