— А я говорю, вставай да пойдем со мною. Судить тебя сейчас будем!

— Ну встаю уж…

Ох, братики, до чего же встать было трудно! Все так и плыло в глазах. Глянул на Славича — туча! Громы в нем рокочут, молнии поблескивают, сейчас как гро­мыхнет во всю силу, как полыхнет огнедышащим пе-руном!.. Но что же такое было вчера, если даже суд на­до мной затевается?.. Иду следом за князем моим, а вспоминаются по-прежнему только осколки — вот я во время пиршества с Ратмиром перебраниваюсь, ку­рячьей ногой в него швыряю… вот мы со Свякой тайно к его девойкам улизнули… эх ты, грешно вспомнить, с девойками-то я поучаствовал!.. Как же теперь в глаза невесте загляну?.. А главное, Александр и Ратмир нас застукали… Видать из-за этого я потом с Ратмиркой и схлестнулся… А Ладко, предатель, недолго на моей стороне был, когда уже побоище развернулось…

— Славич! Да погоди ты, княже любезный! Ну хо­тя бы расскажи, за что меня судить будете? Неужто я убил кого-нибудь?

— Кабы убил, аспид, так теперь не шед бы со, мною, а лежал бы где-нибудь в углу, завернутый в ро­гожу.

— Слава Тебе, Господи! Царица Небесная! Архан­геле Гаврииле! Святый Савво Стратилате, моли Бога о мне! — взмолился я, но, честно говоря, не столько да­же от искреннего обращения к небесному покрови­тельству, а из хитрости— зная, что на Александра

должно подействовать мое вдохновенное, хотя и по­хмельное, боголюбие.

Но видно, я и впрямь могуче давеча отличился, ибо его не проняло. Он еще суровее молвил:

— И как не почернеют эти уста, которые еще не­давно порождали словесную скверну, которыми лобза­лись блядные прелести! Господь лишь по великой ми­лости не сожжет дотла сей язык, ворочавший хулу и срамоту!

От таких слов мне сделалось до того худо, что я и впрямь почувствовал жжение на губах и языке. И испугался, что они вспыхнут и сгорят дотла по сло­ву Александра, ибо слово его способно было сокру­шать мир.

Ноги мои подкашивались от ужаса. Дурацкий по­хмельный ветерок веселья мигом исчез, навалилось предчувствие неминуемой казни. И тут мне вдогон­ку до боли вспомнилось, как дивно вчера пел Рат-мир, как он превзошел самого себя, как таяли серд­ца. Боже мой! Он играл на струнах и пел долгую пес­ню о северском князе Игоре Святославиче, о его походе на половцев, и все плакали, когда он запел про плач Ярославны: «Взлелей, господине, мою ладу ко мне, а бых не слала к нему слез на море рано!» Да я сам тогда зарыдал, как дитя, и все простил Рат-мирке, всю его спесь новгородскую. Я потом через стол даже перелез, когда он петь окончил, и обнял его и всю морду ему обцеловал… Почему же потом мы так дрались с ним жестокосердно?.. Боже, как могло такое произойти?..

Мы вошли с Александром на посадничий двор. Здесь стоял под деревьями стол, на столе возвышались кувшины, и в тарелках светилась свеженарезанная копченая стерлядь. За столом сидели трое — посадник Ладимир, боярин Роман Болдыжевич и Сбыслав. При виде меня взоры у всех сделались щетинистые, а Быся даже вскочил:

— Вот он, бисов предстатель!

Ишь ты, каким словом меня встречает!

— Почто же ты меня, христианина, так величаешь, братанич Сбыслав Якунович? — вежливо спро­сил я.

— Мне таких братаничей не надобно, — ответил Быся.

— Ладно, — вздохнул я. — Стало быть, нет боль­ше у меня тут братаничей?

— Нету, — жестоко произнес боярин Роман.

— Однако он и помереть так может… — первым вступился за меня посадник. Добрая душа! — Доз­вольте, я пива ему налью. Мы тут, Савва, пиво Пием новое.

— Спаси тебя Бог, Ладко добрый, — произнес я, принимая из рук Ладимира кубок с пенным напит­ком. — Поздравляю тебя с именинами, Гавриил… Не ведаю, как тебя по отчеству.

— Милошевич я. Ладимир Милошевич. Отац мой был Милош Отрадич.

— Здравия тебе, Ладимир Милошевич! И отцу тво­ему Милошу Отрадичу — слава! — сказал я, хватаясь за серба, как утопающий за соломинку, и быстрыми глотками осушил кубок. До чего же пиво в нем оказа­лось вкусное и холодное! Теперь мне и судиться и по­мирать легче было.

— И зачем ты, Ладко, такое мягкосердие к нему выказываешь! — рассердился на посадника Сбыс.

— Затем, братушки, что свякое со свяким случает­ся, — ответил мой заступник. — И верх того — имя у него для нашего слуха велми славное. Три года назад скончался наш светоч свей Сербии — архиепископ Савва, заповедавший нам четри слова — «Само слога Србина спасава», что значит — «Токмо единство спа­сет Сербию». А теперь там другой светилник загорает­ся — епископ Савва новый. Да и река у нас в Сербии — Сава. И там, где Сава впадает в Дунай, стоит наша српска столица — Београд. И, кроме всего прочего, се­годня не только день Архангела Гавриила, но и отме­чается память Стефана Савваита. Вот мне и жалко ва­шего Савву, хоть он и озорник, безобразник.

— Да он хоть помнит, какое скотство вчера вытво­рял? — спросил боярин Роман. — Помнишь?

Я замер и хотел было что-то сказать покаянное, но вместо этого вдруг хмель вчерашний взыграл во мне, и я ни с того ни с сего возьми да и ляпни из песни про Игоря, которую вчера пел Ратмир:

— О Русская земля! Уже за шеломянем еси!

— Придуряется! — хмыкнул боярин Роман. — Ну что? Будем бить?

— А бейте, — махнул рукой я. — Все равно, как я вижу, не жить мне. Хотя и не знаю, какое такое непо­требство мог я намедни исполнить, за которое теперь столь суровый суд терплю.