Шрифт:
Однажды Вася гулял во дворе, вдруг поднял что-то с земли и стал целовать.
— Не иначе как чей-то нательничек обнаружил, — сразу догадалась Александра. Так и оказалось — чей-то потерянный нательный крестик из земли выкопал и целует себе!
— Ты у меня тоже сладыш, сла-ды-ы-ыш мой! — вспоминая все это, вновь прижимала она его к себе, чувствуя, что и тяжесть болезненная уходит из нее. — Да ты мой спаситель? Мой избавитель? Да?
— Деть, — небрежно отвечал сын, приседая и подпрыгивая.
— Господу Богу помолимся, возблагодарим! — княгиня поставила Васю на пол, встала, подошла к иконам. Ее избавление и впрямь было похоже на чудо. Стала горячо благодарить Христа Спасителя, крестясь и кланяясь. Василий молча творил пред собою завихрения, изображая ими крестное знаменье. За окном темнело. Александра почувствовала стремительную потерю сил, успела дойти до кровати, упала и быстро уснула.
На другой день она проснулась и обнаружила, что Вася спит у нее, прижавшись ухом к руке возле локтя. И когда княгиня осторожно высвободилась, то увидела на руке у себя нежный отпечаток Васиного уха. Ей нестерпимо захотелось, чтоб Александр увидел эту чудесную печать своего сына, и Саночка заплакала от невозможности переслать ему этот утренний привет. Тотчас появилась встревоженная повитуха:
— Брячиславна! Опять?
— Есть хочу! — засмеялась Александра сквозь теплые слезы. — Проголодалась я тут с вами!
И с этого утра у нее потекли необъяснимо светлые и спокойные деньки. Не только боли и тревоги ушли, словно их не бывало, но и ежедневная тошнота, изнурявшая ее в последнее время, тоже куда-то улетучилась. Мало того, и сам внутриутробничек перестал там буянить, не бил больше ножкой, еле-еле шевелился, и иной раз она думала, что ей только кажется, будто он шевелится. Живой ли? Но она оставалась спокойнее самого покоя, почему-то уверенная, что все будет хорошо — и немца одолеем, и Александр невредимый вернется, и нового сладыша родим ему к возвращению.
— Вернется наш атат, вернется наш Слады-слады, опять будет тебя на конце копья катать, опять вы с ним медведями будете, — уверяла она Васю, который и сам все знал не хуже нее. Василий принялся резко взрослеть — у него прорезались новые зубы. Он стал вдруг распознавать буквы. Однажды, стоя с матерью на утренней молитве, он заглянул к ней в молитвослов, протянул ьалец в сторону алой буквы Б, начинающей строку «Боже, милостив буди мне грешному», и произнес громко:
— Бббо!
— Правильно, «бо». Буква. Буки, — умилилась Саночка, не придав этому значения. Тогда он указал на «глаголь», начинающий строчку «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий…», и сказал:
— Ггго!
Тут уж Александра внимательно посмотрела на сына, указала ему на букву «аз» и произнесла:
— А. Аз. Это буква «аз».
— А, — важно повторил Вася.
Александра показала на букву «добро» и назвала ее по-Васиному:
— Деть.
— Деть, — повторил Вася и засмеялся.
— Веди, — показала княгиня начало строки «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа».
Дальше учение не пошло, но в течение нескольких дней он безошибочно называл первые четыре распознанные буквы «аз», «буки», «глаголь» и — «деть», при виде которой неизменно смеялся и подпрыгивал. Все другие ему пока были не надобны, он умел ценить и познавать мир помаленьку. Еле-еле Саночка научила его и «веди» ведать, так что теперь он безошибочно называл пять первых букв азбуки:
— А. Бббо. Ввво. Ггго. Деть.
Дальше не спешил продвигаться, и после буквы «деть» засовывал в рот два указательных пальца и оглушительно свистел. То есть — в его понимании свистел, а на самом деле визжал. Этот свистовизг он усвоил давненько. Непревзойденный свист ловчего Якова в свое время восхитил его настолько, что непременно самому хотелось так же. К тому же и визг, коим Вася отмечал любой свой восторг, весьма походил на свист Якова. Вот он и решил, что Яков тоже визжит, только при этом непременно следует класть в рот два указательных пальца.
Очень сие было смешно!
Раз не получалось далее двигаться в познании буквицы, она решила наконец научить, как его зовут:
— Светлый княжич, как звать тебя? А ты отвечай: «Ва-си-лий». Ну? Отвечай же!
Он смотрел на нее и делал вид, что ничего не понимает, хотя видно было, что понимает, и прекрасно понимает, просто самодурствует. Наконец однажды, дождавшись, пока мать, обидевшись, не взялась прогонять его от себя, он встал перед нею и молвил:
— Сили.
— Нуи испола-а-аэти, деспот мой! — облегченно выдохнула из себя Брячиславна, привлекая сына к себе. — Стало быть, знаешь теперь, как тебя зовут?
— Сили! — громко крикнул Александрович и расхохотался. Затем она еще научила его и отчеству:
— А будешь ты великим князем, и все станут звать тебя: Василий Александрович. Ну-ка, скажи: «Василий Александрович».
— Сили-саныч, — выпалил княжонок весело. И отныне у него добавилось еще одно прозвище — Сили-саныч. Или сокращенно — Саныч.
Так протекала их зимняя дружба накануне Великого поста. Благодатный огонек лампады, теплая молитва да общение с сыном спасали Брячиславну от тоски по мужу, от беспокойства за него, ушедшего сражаться с лютым ворогом. Но приближалась Масленица, и наступило время Александре рожать второго ребенка. Вася чувствовал это, стал беспокойным ипечальным, вдруг ни с того ни с сего заплачет.