В доме, куда он наведывался, жили три его брата – здоровые мужики с черными глазами и кудрявые, как цыгане, и старая женщина, наверно, их мать. Наталия даже не пыталась разобраться в родстве Сергея с этими людьми – боялась связать себя неписаными родственными обязательствами. Родственники же Сергея принимали ее, как родную, усаживали за стол и все больше успокаивали и угощали. На столе всегда, казалось, когда ни приди, стояла закуска: натуральное масло, желтое, сбитое в шар, маринованные опята, рыжики, речная рыба в сметане и огромная бутыль сивухи. И все-таки не верилось ей, что Сергея можно заманить сюда лишь рыжиками да самогоном. «У него там кто-то есть», – жалобно говорила она Жене по возвращении из Генералова. Женя молчала и осуждающе смотрела: как может Наталия после этих слов и догадок спокойно гладить мужнину рубаху, накрывать на стол в ожидании его с работы и, в какой уже раз, прощать.

– Знаешь, мой сегодня, по-моему, до чертиков напился. Вроде бы и не такой уж пьяный, а про чертей рассказывал…

Женя и на этот раз смолчала.

– Как ты думаешь, Женечка, – продолжала Наталия, затягиваясь сигаретой, – это у него белая горячка? Может, мне куда уехать?

– Знаю я, как ты уедешь и бросишь его, – стараясь показаться взрослой и все понимающей, выпалила Женя. Она вдруг так разволновалась, так многозначительно и возмущенно посмотрела на нее, что Наталия расхохоталась, смахнув несколько слезинок.

– Правильно, все правильно, Жень, не обижайся. Когда-нибудь ты все поймешь.

И Женя не обижалась на нее, хотя обижаться было на что. Ведь она давно уже считала себя взрослой, взрослой по-настоящему. Раз она самостоятельно зарабатывает себе на жизнь, раз у нее, наконец, свой дом, значит, все это и есть самая настоящая взрослость! И зачем ей понимать слабохарактерную Наталию, которая к своим тридцати так и не научилась отличать плохое от хорошего и которая ни за что ни про что совершенно слепо любит своего Сергея?

Но все равно где-то в глубине души, внутренним чутьем, она угадывала, что самого-то главного она не понимает или недопонимает, как при этом ни старается понять. Живя рядом с Наталией и наблюдая ее жизнь, она никак не могла постичь ту глубину, ту суть, то вечное, древнее и могучее, что связывает в одно целое двух разных, невероятно близких людей – мужчину и женщину. Сколько раз она ловила себя на том, что пытается подражать Наталии. Она часто ставила себя на ее место, а поставив – пугалась. «Нет, я бы так не смогла, – думала она, – я бы просто этого не выдержала!» А не смогла бы она, как ей казалось, вставать в пять утра, чтобы, например, приготовить завтрак Валерке и Сергею, пока они еще нежатся в постелях, или сварить ведро каши поросенку. В школе Наталия нагружена на две ставки, а это работа на износ – с утра и до вечера. Потом, считай, до глубокой ночи, она занимается домашними делами, готовит обед, припасает таз с резаной тыквой и свеклой для поросенка, стирает, гладит, да и мало ли чего еще делает…

Женя хоть и тоже вставала рано, но жизнь ее протекала гораздо медленнее, спокойнее, и заботы были совершенно другими. Проснувшись, она, например, не торопясь, красилась, потом пила чай и, прикрыв постель, ложилась с книгой минут на пятнадцать-двадцать, пока по радио не пропиликает восемь часов, после чего опять же неспешно одевалась и шла на работу. После обеда, как всегда, ходила по магазинам, наведывалась к знакомой поварихе за мясом или свежими карпами, которые вылавливались здесь же, в Коротаевке, в местном пруду, после чего шла домой, готовила обед, читала или вязала.

Вечером у нее начиналась совсем другая жизнь: обязательный визит к портнихе Нинке или маникюрше Белкиной, а иногда культпоход на танцы, что проходили в старой, заброшенной трестовской столовой. После танцев ее обычно провожал Адам, племянник Круля, преподававший в школе историю. В темной, плохо освещенной столовой его трудно было разглядеть в танцующей толчее, но Женя находила его глазами и, найдя, успокаивалась. Поначалу они стояли как чужие – каждый в своем уголке, а потом, словно сговорившись, выходили в узкий накуренный коридорчик, где Адам ласково брал ее под руку и шел провожать домой. Полчаса, проведенные на лестничной площадке возле ее дверей, считались Женькиной личной жизнью. Наталия всегда посмеивалась над этими короткими и совершенно невинными встречами. «Смотри, проворонишь парня», – говорила она, но глаза ее были почему-то грустными. А Женю все это устраивало. Она с бьющимся сердцем захлопывала дверь перед носом несколько разочарованного учителя истории, потом быстро, не зажигая света, подбегала к окну и долго смотрела вслед Адаму, медленно бредущему по пустынной дороге. И на душе ее было в эти мгновения необыкновенно хорошо и спокойно. «Дурочка, – нежно говорила Наталия, слушая ее сбивчивый рассказ о последнем свидании, – а вдруг он жениться на тебе вздумает? Ты и тогда не поцелуешь его? Мужчина ведь ласку любит…»

Нет, отчего же! Женя очень даже часто представляла себя женой Адама, но, представив, тут же и разочаровывалась. Мало того что ей придется рано вставать и готовить ему завтрак, ее страшило другое – то, чисто женское и тайное, о чем она всегда умалчивала, боясь показаться Наталии смешной. И поэтому она выдумывала те несущественные, а порой и нелепые причины, которые, по ее мнению, могли превратить совместную жизнь во что-то для нее неприятное.

И все-таки Адам нравился ей, и это было главным. «Хотя все равно, – она корчила недовольную гримаску перед подругой, – из-за этого вставать надо рано, менять весь жизненный уклад, ухаживать за ним, терпеть все его капризы и извечный мужской эгоизм?!»

Наталия молча улыбалась, а потом принималась втолковывать Женьке, как это приятно поливать на руки любимому мужу, если вдруг нет воды, или смотреть, как он аппетитно уплетает то, что ты для него приготовила. «Если любишь, многое не замечаешь», – прибавляла она всегда, и это лишний раз убеждало Женю в том, что их с Наталией разделяют не столько годы, как нечто иное, внутреннее, невидимое, то самое, что так притягивает к Наталии и вызывает живой интерес.

Вот и теперь, эта Сережкина белая горячка. А вдруг Наталия не поедет в Белый Яр?