Разведчики шли друг за другом, след в след. В руках — автоматы. Нервы напряжены до предела: легкий шорох под ногой — и пятерка цепенела. “Тик-так, тик-так, тик-так”. Это часы на руке лейтенанта отсчитывали томительные секунды.

В темное небо гигантской занозой взвилась ракета и осветила передний край противника, реку и темный берег той, родной стороны. Разведчики припали к земле, срослись с нею. Ракета погасла. Вперед! Сердца колотились отчаянно.

У реки — пустая траншея, две линии “спирали Бруно”. Дальше — камыши. Наконец-то!

— Полянский, — шепотом позвал лейтенант, приспосабливая поверх пилотки полевую сумку — единственный трофей затянувшегося поиска. — Вы плывете за мной. Замыкающим — Федотов.

Неслышно плещется вода. Камыши кончились. Тишина. Но кто поручится, что именно в эту минуту десятки глаз не следят за разведчиками, что какой-нибудь вражеский офицер не поднял ракетницу над головой, чтобы дать сигнал к нападению. Лунная дорожка пролегла по речной глади до противоположного берега. Дно выскользнуло из-под ног. Стремительная струя подхватила смельчаков и вынесла к песчаной косе. В небе повисла новая ракета.

Позади запоздало забился неистовой дрожью крупнокалиберный пулемет. Тотчас ему ответил веселый баритон “Максима”: “Та-та-та-та-та…”

Киреев первым выбрался на травянистый берег и, когда подтянулась группа, ползком двинулся к смутно выступающим из темноты кустарникам.

— Ханде хох! — акающий голос раздался где-то совсем рядом. Клацнул затвор винтовки. Но и в грубом окрике, и в грозном щелчке металла было столько родного, бесконечно близкого и радостного, что Демьян Федотов не сдержал шутки:

— Здорово, Пенза! Эх ты, “Ханде хох!”

— Неужто свои?

— Разведчики! — отозвался Киреев.

— Пароль?

— Не так давно был “Днепр”, а сейчас…

— Стой, — последовало короткое, но властное распоряжение невидимого часового. — Ни с места! А не то дырок в теле напровертываю… Эй, отделенный! Тут какие-то через речку переправились. Слышь, отделенный?

— Мы дивизионная разведка! — негромко сказал Киреев. — Я командир взвода. Это чей полк? Не Бухарцева?

— У тещи своей спроси! Лежите — и чтоб ни пальцем! Стрельбу подниму, всех поснимаю. Эй, отделенный! — и после непродолжительной паузы: — Это вы, товарищ командир роты? Разрешите доложить! Я тут в травке неизвестных прижал. С той стороны до нас вплавь перебрались. Пароля не знают, а по разговорам будто свои. Я за ними давненько приглядываю…

— Кто такие? — спросил командир.

— Дивизионная разведка! Фомичев, ты что ли? Здорово!

— Киреев! Привет, чертушка! А мы-то, признаться, не ждали… Правда, дивизия предупреждала, что не исключена возможность… В общем, похоронили вас всех.

— Рано, выходит.

— Рано? Тут, брат, свистопляска была под Ключами такая, что… Ну, да в штабе лучше меня расскажут. Давайте сюда!

Мокрые, перепачканные песком и глиной разведчики проворно скатились в траншею. Николай обнял низкорослого бородатого пехотинца и от избытка чувств так стиснул его, что тот взмолился:

— Пусти, леший. Слышь, пусти! — он болтал ногами, которые путались в длинных полах шинели. — Пусти, говорю! Раздавишь ведь!

— Твой “Ханде хох”, — смеясь, выговаривал солдату Федотов, — для нас, как пасхальный благовест был. Не знаю, поймут ли тебя немцы, а я сразу понял… угощай-ка, братец, табаком!

Поглаживая ноющие от объятий бока, пехотинец пустил в Николая смешком:

— Должно, девчата тебя сторонкой обходят.

— Что так? — не улавливая подвоха, поинтересовался Полянский.

— Разыграются страсти, прижмешь и… душа в рай! Так-то. А насчет диалекту, — добавил он, полуобернувшись к Федотову, — у нас международные понятия имеются. “Ханде хох!” — это вроде присказки, приголубки. Дале я бы разъяснил, — и бородач ввернул такое словцо, что все охнули.

— Силен, силен! — одобрил Демьян.

Пехотинец с достоинством вытащил из кармана замысловатую табакерку с каким-то рыцарским гербом на крышке и тряпичный кисет.

— Выбирай, что любо.

— Предпочитаю сорт “самкраше”, — оживился Демьян, протягивая руку за кисетом, — фабрика Вятка, от бани третья грядка. Не ошибся?

— Угадал.

Закурили. Сторожко замигали в траншее огоньки цигарок. Запахло крепкой махоркой. Николай смотрел, как, зажав самокрутки в ладонях, жадно затягивались друзья, прислушивался к сонному плеску реки, к шелесту погруженных в ночь деревьев, и тревожно думал: “Киреев настоит, чтобы меня наказали по всей строгости. Может, из разведки даже отчислят. Командир кругом прав. И стоило мне связываться с этим обер-лейтенантом… Куда я пойду от своих товарищей?”

Одна за другой меркли звезды. На востоке расплывалась бледно-розовая полоса зари. Ночь будто выцвела разом. Ветер обдувал мокрую одежду. Стало холодно. Щедрый пехотинец, проникнувшийся за время короткой беседы глубочайшим уважением к разведчикам и почему-то именовавший Николая “землячком”, принес еще одну “жертву”. Глядя из-под косматых бровей на посиневшие от холода лица, со вздохом достал из вещевого мешка плоскую алюминиевую флягу и взболтнул ее над ухом.