– Неужели он был глухой? – переспросил Айвангу. – Возможно ли такое?

– Да. Если тебе интересно, приходи в это время, когда работает радиостанция «Пасифик». Они всегда передают хорошую музыку.

Попрощавшись с радистом, Айвангу вышел на улицу, шагнув с крыльца в мороз. Он спустился к морю и пошел берегом, чтобы собачий лай не мешал ему вспоминать то, что он услышал по радио.

В темноте мерцали большие льдины, на которых не задерживается снег, и они всю зиму стоят голые, блестя при луне, испуская загадочное сияние.

Айвангу все еще был под впечатлением волшебной музыки. Он опустился на холодный, обнаженный камень и долго сидел, думая о силе человека, о его умении создавать такое, что волнует самого далекого собрата.

– Что же может сделать человек, если глухой создал такое? – спросил Айвангу вслух.

Море молчало. Оно терялось вдали, в хаосе нагроможденных льдин, в густой, непроницаемой зимней стуже. Море не могло ответить. На такой вопрос могли ответить только люди.

Райисполком, райком партии – все районные учреждения переселились в Кытрын, на Культбазу. Многолетние переговоры о том, кому куда переселяться – районному центру в Кытрын или Культбазе в Тэпкэн, – закончились. Айвангу часто слышал разговоры о том и, честно говоря, не понимал их. Райисполком был недоволен, когда Культбаза проводила работу в селениях, подчиненных и опекаемых им, а работники Культбазы часто спорили с Пряжкиным, кому ремонтировать вельботы, рульмоторы.

Буксирный пароход «Водопьянов» уже сделал несколько рейсов, перевозя имущество работников, их семей, конторские столы, шкафы, сейфы.

Типографию тоже вывозили в Кытрын. Айвангу, как мог, помогал Алиму упаковывать шрифты, кассы, демонтировать печатную машину.

Белов предложил Айвангу переехать в Кытрын.

– Мы тебя зачислим в штат, – сказал он. – Будешь получать зарплату, нужды знать не будешь.

Предложение было заманчиво. Многие в Тэпкэне могли только мечтать об этом. Причастность Айвангу к газете сильно подняла его в глазах земляков. Сам Айвангу каждое появление своего имени в газете считал маленьким праздником, поэтому он провожал Алима и Белова с особой грустью.

– Почему ты не хочешь ехать в Кытрын? Подумай сам: в твоем положении нет ничего лучшего, – убеждал его Белов.

Белов сидел на большом ящике с книгами. Отопка других, отобранных для Айвангу, высилась на опустевшем столе.

– Знаешь, Петр Яковлевич, чем больше люди смотрят на меня с жалостью, тем больше мне хочется доказать, что я остался настоящим человеком. Или ты думаешь по-другому? – Айвангу говорил медленно, обдумывая каждое слово.

– Что ты, Айвангу! – поспешно сказал Белов. – Я тебе верю.

– Если веришь, зачем зовешь меня с собой? Зачем сулишь мне легкую жизнь?

– Айвангу, ты меня прости, я не хотел тебя обидеть, – сказал Белов.

– Теперь меня трудно обидеть. – Айвангу усмехнулся. – Не потому, что загордился. Потому, что готов к обидам и знаю, что мне надо проходить мимо них к своей цели… Пусть у меня нет ног, но я не щепка, брошенная в поток. Я обещал себе, что буду настоящим охотником, я обещал себе, что верну Раулену… Если я откажусь от всего этого – я перестану уважать себя… Понимаешь меня?

Отъезжающих увозил вельбот. С него они уже перебрались на борт стоящего на рейде «Водопьянова».

Тэпкэн опустел. Большое красное здание райисполкома блестело окнами. Они были похожи на глаза человека, неожиданно оставленного веселыми друзьями.

– Ушли! Ушли они! – торжествовал на берегу лагуны безумный Гэмалькот. – О, мои вельботы вернулись ко мне! Я поеду на охоту на своем вельботе, который подарил мне капитан Свенсон!

Недели через две после отъезда райисполкома пустые комнаты большого дома наполнились народом, который оказался шумнее десятка самых громких служащих: в Тэпкэн переезжал районный интернат.

Ребята были веселые и совсем не походили на сирот. Да и трудно было представить, чтобы сразу столько детей не имели родителей. Самое удивительное заключалось в том, что среди чукотских детей были и русские. Они внесли новое, какое-то особо радостное оживление в жизнь Тэпкэна. Каждая семья считала своим долгом принимать у себя воспитанников интерната. Их закармливали лакомствами, дарили им торбаса, расшитые бисером рукавицы.

Айвангу первое время сторонился ребятишек из интерната. Еще неизвестно, как они отнесутся к нему. В Тэпкэне все привыкли к Айвангу, а новые ребятишки его не знают, первый раз видят. И действительно, он иногда ловил на себе удивленные, недоуменные взгляды.