— Не хочешь поподробней?

— Нет. Короче, он подчинялся всем моим капризам, и мы иногда проводили целые дни, не выходя из комнаты, заказывая блюда в номер, когда хотели есть.

— Простите, графиня, но мы тут не в курсе, что такое гостиницы, где можно заказать блюдо в номер, так что не забывай, кто твоя публика.

— Не важно, это несущественные детали. Просто мне хотелось провести параллель с подобной ситуацией, но прямо обратной, которая случилась позже. И потом, какого черта, любой дурак поймет, если захочет.

— Она нас что, дураками считает? — вопросил Робер.

— Да нет, она куда заковыристей, никогда на прямую не обзывается, — коварно ввернула Квази.

— И все ж она права, вы то и дело ее прерываете. А если б дали спокойно рассказать, она рано или поздно ответила б на все вопросы, которые ей и не задавали. Давай, Доротея.

— Спасибо, Робер.

— Робер хороший, — прошептала Салли.

— Так вот, однажды утром я открыла глаза и увидела, что Поль сидит за письменным столом и читает письмо, которое я тут же узнала.

«Ты продолжаешь писать этому человеку?»

«Отдай».

«В любом случае, по его ответу все ясно. Настоящая большая любовь!»

«Ты рылся в моих вещах!»

«Подумаешь, мы ведь вместе живем, разве не так? А вот ты скрываешь свои маленькие секреты, свои мелкие пакости».

«Дай сюда письмо. Какое тебе дело?»

«Ха, я по крайней мере честен, представь себе. И мне надоело, что меня используют, как машину для траха, а великие чувства приберегают для пляжного евнуха».

«Я запрещаю тебе говорить о нем, и немедленно дай сюда письмо».

« Нет, оставлю–ка я его себе». — И он посмотрел на меня со своей коварной ухмылкой.

— С коверной ухмылкой — это как? — спросила Салли, но ее тут же одернул Робер. Отныне она готова была на все ради него.

— Я мгновенно поняла, что он держал в руках неопровержимое доказательство. Теперь ему достаточно предъявить письмо жене Хуго, и случилась бы катастрофа.

«Я отлично знаю, что ты меня не ревнуешь, потому что никогда меня не любил…»

«Что ты об этом можешь знать?»

И он принялся толкать меня, вот так, кончиками пальцев, но глаза у него были страшные. Я попыталась добраться до двери, но он загородил дорогу. Он начал с пощечин, потом швырнул меня на кровать, и три кошмарных дня мы оставались в этой комнате, я — в полной его власти, отрезанная от всего мира, а он — получая от этого наслаждение, за которое я его возненавидела. Утром четвертого дня он ушел.

Я тут же вернулась в Париж. Я была в панике и не способна ни о чем думать. Не получая никаких вестей, Хуго забеспокоился, пришел ко мне и увидел мое распухшее лицо. Он сыпал вопросами, пока я не рассказала — нет, не все — о жестокости Поля.

Он умолял меня больше никогда не встречаться с этим человеком, но я не смела рассказать ему о шантаже, косвенным объектом которого был он сам. Однажды он принес мне маленький пистолет и показал, как им пользоваться, добавив: «Тебе даже не придется пускать его в ход, достаточно пригрозить. Он испугается».

Я знала, что его жену снова поместили в больницу, и меня потрясало, что среди всех своих забот он находит время возиться со мной.

Поль, конечно же, объявился. Очень спокойный. Заговорил о жене Хуго, которая вернулась домой. Если она увидит письмо мужа, без сомнения, попадет обратно в больницу, но что делать… Я устала, у меня больше не было сил. Спросила, чего он хочет.

«Тридцать лимонов, и я верну письмо».

«У меня нет таких денег».

«Ликвидируй кой–какие вложения. И я от тебя отстану. Хочу уехать за границу».

«Куда же?»

«В Германию».

«Почему в Германию?»

«У меня там подруга, зовет к себе».

Я быстро прикинула. Если он уедет и оставит меня в покое, то не так уж дорого это будет стоить. Я заявила, что постараюсь.

Когда я отдала ему деньги, он провел со мной «прощальную ночь», по его словам.