Эти твари из городской службы явились ровно шесть и приволокли с собой ковш для мусора, чтобы водрузить его как раз на нашу стоянку. Пришлось сняться с якоря. Слов нет, как мы были хороши. Мои ноги распухли за ночь так, что пришлось разрезать башмаки. Глаз Квази опять воспалился и шла она, вся скрючившись — спасибо Жеже. Зато Салли чувствовала себя в отличной форме. На первый нюх, вчерашняя пьянка выветрилась из нее через поры.

Мы доспали остаток ночи на своей обычной скамейке, прежде чем взяться за дела. Есть нам не хотелось — и к лучшему, все одно у нас не было ни гроша.

Салли осела у банкомата, а Квази решила заделаться портье у дверей почты, потому как узнала, что продавец «Ревербера» [3] , который забил за собой это место, убрался в другой квартал, боясь подхватить чахотку от постоянных сквозняков.

На ногах Квази держалась с трудом. Открыть дверь она еще могла, но поскольку за эту же дверь и цеплялась, чтобы сохранить равновесие, то закрывала ее за очередным клиентом с излишней поспешностью: результат вообразить не сложно. К тому же при каждом открывании–закрывании дверь хлопала по Квазиному мешку с кастрюлями: похоже было, что какой–то псих учится играть на ударных. Впрочем, у каждого свои проблемы.

Что до меня, я устроилась у входа в якобы византийскую церковь, встала на колени прямо посреди тротуара, опустив голову и пристроив к ляжкам новую картонку с призывом «Хочу еть» (писала я ее впопыхах), а на асфальт перед носом перевернутую фуражку.

Когда я только начинала, мне нравилось разглядывать свою клиентуру снизу. Подают они или нет, мы наводим на них страх — мы, главные победители в лотерее просерщиков, где у каждого есть свой шанс. Чистое вранье, конечно, но этот страх здорово подгрызает им крылышки.

Этим утром мне казалось, что у меня не гнется ни один сустав, а весь пищеварительный аппарат разладился и пошел вразнос. К горлу постоянно подкатывал кислый комок. Я чувствовала себя святым Себастьяном, истыканным изнутри и к тому же промерзшим.

Через час я набрала около тридцати монет и решила прикрыть лавочку.

Я зашла за Квази и обнаружила ее в углу между стеной и распахнутой дверью, совершенно сомлевшую. Смотреть на ее мордаху, приплюснутую к дверному стеклу, было жутковато, на почте гулял дикий сквозняк, но она так вцепилась в дверную ручку, что никто не осмеливался применить достаточно силы, чтобы разжать ее пальцы.

Ну, мне–то стесняться не с руки, и Квази на мгновение зашаталась, словно кукла без ниточки, потом начала тереть глаза и нос, уже вернувшийся к своему нормальному размеру.

Салли тоже времени не теряла — она сменила тротуар на водосток, где и расселась задницей в текущей воде. Но она так добродушно улыбалась прохожим, что в ее обувной коробке болталось немало монет.

Надо было помочь ей подняться и всползти на бортик тротуара. Мы подхватили ее с двух сторон под мышки, сделали глубокий вдох, но Салли, в виде исключения, решила нам подсобить и в результате вырвалась у нас из рук, бомбой пролетела вперед и врезалась прямиком в молодого парня, который доставал из прорези свои деньги и оказался впечатанным в банкомат. Салли издала свое обычное «хе–хе–хе–хе» и завращала глазами во все стороны, а парень заорал:

— Берите мои деньги, берите!

Я глянула на Квази, та пожала плечами. Она деликатно вытащила банкноту в двести франков из пачки в его руках, поблагодарила, и мы оттянули Салли назад, высвобождая парня: он рванул прочь, словно собственный атташе–кейс тянул его за собой, как волшебная лоза.

Жизнь оборачивалась приятной стороной, и мы так хохотали, что до наших скамеек на площади Бато–Лавуар добирались целых полчаса, не говоря о времени, что было потрачено на закупку нескольких бутылок, необходимых для выживания.

Робер уже был там со своим вопящим радио. Он так привык. Слушает РТЛ [4] , но от помех столько треска, что он все время увеличивает звук, да еще подносит динамик к самому уху. Когда ему пытаются втолковать, что это прямая дорога к глухоте, он отвечает, что чем слушать такую фигню, лучше оглохнуть.

Аутист тоже был на месте — стоял, прислонившись к дереву. Он всегда занят тем, что разглядывает свои пакеты, потом руки, потом кашне, потом башмаки, потом опять пакеты, и так далее. Через некоторое время он меняет диспозицию и все начинает по новой. Может, ищет свое место в мире. На голове у него была новая шапочка из фиолетовой шерсти. Я отпустила ему комплимент, но он по обыкновению не заметил моего присутствия — или сделал вид.

Расположившись на скамейке, мы продолжали помирать со смеху, и Робер заорал, что ничего не слышит. Я ему заметила, что до седых волос он не дотянет, потому что только тот, кто смеется, долго живет.

Он завопил в ответ, что нет смысла тянуть время в этой людской толкучке, и вдруг воскликнул:

— 24 825.

Он звереет от того, что всегда угадывает выигрышные цифры [5] , а телефона, чтоб сообщить ответ, у него нет, и я опять заметила, дескать, кто всем доволен, тот и счастлив, и не грех об этом задуматься хоть на пару секунд.