Массивная входная дверь внизу захлопнулась, потом – дверца лифта на лестничной площадке. Джейн посмотрела на Фанни нервным вопросительным взглядом и встала.

– Куда вы? Это же только Фару возвращается домой, – сказала Фанни с преувеличенным спокойствием.

Однако Джейн, вся бледная, выдала свой испуг, забормотав несвязно:

– Сцена… такая тяжёлая…

– Сцена?.. Кому, Фару? Дорогая моя, – сказала Фанни, вновь входя в свою роль старшей по возрасту, – даже и не думайте. Зачем устраивать сцену Фару? Мы и так слишком вмешали Фару в то, что касается только нас обеих. Я чувствую свою вину, – добавила она, сделав над собой некоторое усилие.

Они прислушались к позвякиванию нащупывающего скважину ключа. Шаги в прихожей направились в сторону кабинета, остановились, нерешительно повернули к гостиной. Потом их характер изменился, они сделались лёгкими, стали удаляться.

– Он уходит, – совсем тихо сказала Фанни.

– Он увидел свет под дверью… Может быть, вам надо пойти к нему? – предложила Джейн.

Фанни пожала плечами. Она приподняла всеми десятью пальцами массивные волосы на затылке, чтобы немного поправить их, подвинула поближе к огню ноги, очистила апельсин.

– Нам незачем торопиться, – наконец сказала она. – У нас много времени. А что, уже очень поздно?

– Нет-нет… Ещё только половина первого, – заверила её Джейн. – Здесь так хорошо, – сказала она со скрытой тоской. – Завтра я…

– Тс-с, Джейн! Кто вас просит думать про завтра? Завтра точно такой же день, как и все остальные. Всё хорошо…

После этого они продолжали обмениваться лишь редкими ничего не значащими словами. Одна делала вид, что читает, другая – что шьёт, и обе желали лишь одного – помолчать, отдохнуть, дать расслабиться силам, на которые не посягнул мужчина, и положиться на тишину, чтобы она питала их едва зародившуюся, хрупкую безопасность.

В настоящий том Собрания прозы вошли произведения, которые можно отнести к периоду наивысшего расцвета творческих сил писательницы. Именно в эти годы она написала свои лучшие, самые знаменитые книги, стала «великой Колетт».

Ещё весной 1913 года из-за беременности она покинула сцену. Придя в себя после трудных родов, всерьёз стала осваивать в какой-то мере новую для неё профессию – журналистику. Конечно, её положение жены главного редактора газеты «Матэн» барона Анри де Жувенеля облегчало ей доступ на страницы газет и журналов. Она продолжала вести рубрику «Тысяча и одно утро», которую ей поручили ещё несколько лет назад. Но с октября 1913 года в этой рубрике появился подзаголовок: «Дневник Колетт», ибо её имя уже стало достаточно известным и притягательным для читателей «Матэн». Её приглашают и другие периодические издания, где она тоже начинает печататься.

Теперь она не ограничивается рассказами из жизни животных или бытовыми зарисовками лирического характера, а пишет более развёрнутые и углублённые очерки на документальной основе и начинает делать вполне профессиональные репортажи. Она даже поднимается однажды в воздух на дирижабле (что было тогда в диковинку) и описывает свои впечатления. Ей приходится иногда вести репортажи из зала суда, а также брать интервью у известных политических деятелей, выступать с комментариями по поводу различных событий. Словом, Колетт становится профессиональной журналисткой. Её статьи и очерки выделялись своим незаурядным литературным качеством, ибо и в публицистике она оставалась мастером художественной прозы, писала ярко, образно и эмоционально.

Свободное от журналистской работы время она целиком отдавала своему дому и семейным обязанностям. Её коттедж в Пасси (16-й округ Парижа), весь увитый зеленью и цветами, сверкал чистотой. С помощью служанки она наводила порядок и с наслаждением готовила, используя свои обширные, с детства усвоенные познания в области бургундской крестьянской кухни. Впервые она чувствовала себя обычной женщиной.

Вечерами, сидя у горящего камина, она с волнением ждала возвращения мужа, который не только руководил крупнейшей в то время газетой, но также занимался активной политической деятельностью и потому нередко задерживался на разного рода заседаниях и торжественных обедах. Вспоминая это время, Колетт писала, что «настоящая любовь – это радость, которую испытываешь, когда слышишь приближающиеся шаги любимого человека».

Последнее мирное лето – в 1914 году – было, пожалуй, самым счастливым в её жизни. Она провела его с мужем и дочерью в своей усадьбе в Розвене, на берегу Атлантического океана. Стояла прекрасная тёплая погода. Они проводили целые дни на пляже, наслаждаясь покоем, морем, солнцем, тишиной. Рядом с Колетт резвился, как мальчишка, любящий муж и смеялась загоревшая бойкая годовалая дочка.

Однажды утром она отправилась вместе со служанкой в ближайший городок за продуктами и там узнала, что началась война. Это было 1 августа 1914 года.

Семейство де Жувенель срочно возвращается в Париж. (Девочку оставили с нянькой и служанкой в Розвене.) Там полным ходом идёт мобилизация, в городе царит смятение, близкое к панике: опытные люди, по совету стариков, помнящих ещё франко-прусскую войну 1870 года, срочно запасаются продуктами в ожидании голода. Немало и тех. кто демонстрирует показной патриотизм. Даже девицы лёгкого поведения продают, а то и дарят кокарды клиентам.

Анри де Жувенель призван и отправлен на фронт в качестве младшего лейтенанта пехотного полка. Для Колетт наступают тревожные дни. Она с беспокойством ждёт писем от мужа, а они приходят крайне редко. Она боится, что его убьют.