— Ну и жадина ты! — с презрением сказал Гера.

— Ничего не жадина. Я за маузер Сергею две дырки залатаю!

— Что ж ему, и в другом месте рубашку рвать? — возмутился Гера.

— Зачем? Сейчас эту мигом заклеим. А ещё придётся, уже бесплатно сделаю. Идёт, Серёжа?

Серёжка печально подумал, что дома за рубашку нагорит: впервые надел сегодня. Как в таком ужасном виде маме на глаза показаться? Просто невозможно. Если отдать пистолет Сеньке за ремонт, мама и не хватится. Жалко, конечно, такой замечательный пистолет отдавать за две дырки, да что поделаешь?..

— На, — вздохнул Серёжка и протянул пистолет.

Тут Геру просто взорвало.

— Какой же ты товарищ? — напустился он на Бородина. — Купец несчастный! Меняла!

— Не хотите, как хотите, — фыркнул Сенька. — Не навязываю. Мне за такой клей духовое ружьё любой отдаст и пачку пулек в придачу, не то что детский пистолетишко! — И коварно прибавил: — Запросто марку отдадут. Хоть египетскую, со сфинксом.

Такая марка была одна-единственная на весь гарнизон. У Геры.

— Мне БФ тоже не за спасибо достался, — подчеркнул Сенька.

Серёжка уткнулся подбородком в рубашку; лямки на груди обвисли; панама увяла.

— Ладно, — хмуро проговорил Гера. — Отдаю сфинкса за тюбик клея.

Сенька обрадовался и совсем обнаглел:

— За весь — две марки! Египетскую и Австралию.

И марка Австралии с кенгуру была разъединственной на весь гарнизон. Гера не успел ответить. Серёжка решительно выступил вперёд и протянул Сеньке пистолет:

— На.

Гера опять воспротивился, но не так сильно, и Серёжка мужественно расстался с любимым пистолетом.

— Давай рубашку, — деловито сказал Сенька. — Дома сделаю. Всё равно по инструкции горячий утюг нужен.

Возвратился Сенька, наверное, через час. Гера к тому времени ушёл: сестра за ним прибегала.

— Бери, — торжественно провозгласил Сенька. — В микроскоп не отличить. Как новая!

Дыры и на самом деле не стало. Вместо неё было серо-жёлтое квадратное пятно, толстое и прочное, как облицовочная керамическая плитка.

— Всё по инструкции, — хвалился Сенька. — Гляди: под низом лоскут подложен. Заклеил на совесть. Износу этой заплате не будет. Всё истлеет, а заплата останется!

Ребята дотрагивались до заплаты и удивлялись: какой замечательный клей! Просто железный!

— Может, ещё поштурмуем? — предложил Сенька.

Никто не согласился. Жалко всё-таки любимые вещи за дырки отдавать…

Заслышав сигнал боевой тревоги, Серёжка схватил автомат и помчался на плац. Когда он прибежал туда, уже никого не было. Только издали увидел, как уселся в кабину крытого грузовика повар Василий Степанович. В стальной каске вместо накрахмаленного колпака; между колен зажат карабин с примкнутым кинжальным штыком.

Переваливаясь с боку на бок, укатила за машиной Василия Степановича походная кухня с трубой, опущенной будто орудийный ствол.

Серёжка метнулся туда-сюда. Нигде никого.

Над входом в покинутую казарму матово белели электрические часы. Чёрные стрелки торчали вверх и в стороны, как усы. Было без десяти два. Серёжка не понимал ещё в цифрах, но знал: когда усы, пора домой. Едва повесишь на гвоздик автомат, откроешь кран, подставишь руки под холодную струю, донесётся весёлое «Бери ложку-котелок».

Сегодня этого не услышишь. Все уехали по тревоге.

Серёжка вздохнул, натянул поглубже панаму, чтобы солнце не слепило, и зашагал к артиллерийскому парку. Какой ещё обед, когда в гарнизоне объявлена боевая тревога!

В обычные дни к территории артиллерийского парка и на двадцать шагов не приблизиться. Часовой отгонит. Сейчас ворота распахнуты. Под грибком часового пусто.

Серёжка побродил по площадке, где ещё недавно стояли пушки, задрав к небу чёрные дула. На изрытой ребристыми скатами земле валялись деревянные чурбачки.

Под навесом для тягачей стлался угарный туман, остро пахло бензином и перегретым маслом. В носу зачесалось, в горле запершило, заслезились глаза. Пришлось срочно выбираться за ограду. И тут на Серёжку такая чихотка напала!..

— Руки вверх! — звонко крикнул кто-то. — Ни с места!

От неожиданности Серёжка вздрогнул и перестал чихать.

— Стреляю без предупреждения!

Это, конечно, Лёвка надрывался. В зелёной траве ярко пламенела его красная рубашка.

Затрещала очередь. Для большего устрашения Лёвка закричал: