Кэрол. Он подумал, что же ему делать с ней. И делать ли вообще? Она выглядела совершенной девственницей, и если так, то вряд ли что-то изменится. Она останется девственницей, – по крайней мере, он так думал. Но внешность бывает обманчива, и иногда случалось, что она поддавалась на поцелуй или на мгновение прижималась к нему, и в эти минуты он не был так уж уверен в своей правоте. Скорее всего, он судил о ней совсем неверно.

А в этом случае, конечно…

Она вышла из кухни с двумя стаканами, до краев наполненными взбитыми сливками. Один она протянула ему и села, держа в руке другой. Улыбаясь, он смотрел, как она погружает ложечку в крем, и ему от всей души хотелось крепко ее обнять.

– Нравится? – спросил он.

– Очень! – радостно ответила она. Потом взглянула на него, слегка краснея от застенчивости: – Я тут все время ем. Как свинья – вы так думаете, да?

Рой засмеялся:

– Таких свиней я бы лично непременно стал выращивать. Может, хочешь и мою порцию?

– Нет, это вам! Больше в меня не влезет.

– Да влезет, – сказал он, спуская ноги с кровати. – Может, зайдешь в спальню, когда доешь?

– Я зайду прямо сейчас. Хотите, чтобы я вас растерла?

– Нет, нет, – быстро ответил он. – В этом нет необходимости. Доешь сначала мороженое.

Он пересек гостиную, покрытую мягким ковром, и вошел в спальню. Там он на секунду замешкался. Еще не поздно остановиться. Потом, прежде чем он успел передумать, он стащил с себя халат, пижамный верх и растянулся на кровати.

Через минуту пришла Кэрол. Она начала открывать бутылку со спиртом, которую взяла в ванной, но он жестом подозвал ее к себе.

– Подойди сюда, Кэрол. Я хочу кое-что у тебя узнать.

Она кивнула и села на уголок кровати. Он притянул ее к себе, их лица оказались рядом, и, когда они коснулись друг друга губами, он попытался уложить ее на кровать.

Она напряглась и попыталась высвободиться.

– Нет, Рой, пожалуйста! Я…

– Не бойся. Я хочу у тебя кое-что спросить, Кэрол. Ты мне скажешь правду?

– Ну. – Она вымученно улыбнулась. – Это для вас так важно? Или вы опять смеетесь надо мной?

– Это очень для меня важно, – ответил он. – Кэрол, ты девственница?

Улыбка мгновенно исчезла с ее лица, и некоторое время оно было пустым и лишенным всякого выражения. Потом ее щеки залились румянцем, она опустила глаза и едва заметно покачала головой.

– Нет. Я не девственница.

– Нет? – Он был слегка разочарован.

– Нет. Уже давно нет. – В ее голосе появилась еле заметная дрожь. – Я теперь вам больше не нравлюсь?

– Не нравишься? Конечно, нравишься! Еще сильнее, чем раньше!

– Но… – Она робко улыбнулась, загораясь какой-то недоверчивой радостью. – В самом деле? Вы не смеетесь надо мной из-за такой важной вещи?

– А что в ней такого важного? Ладно, милая, иди сюда!

Счастливо рассмеявшись, она легла рядом и с веселым удивлением обняла его.

– Ну и ну, – сказала она. А потом, не сопротивляясь, пробормотала с радостью в голосе: – Но может, нам подождать, Рой? Я не стану больше нравиться тебе.

– Ты не можешь нравиться мне еще больше. – Он нетерпеливо пытался расстегнуть ее белую форму. – Как ты только снимаешь эту чертову штуковину…

– Но есть еще кое-что, о чем тебе надо знать, Рой. Ты имеешь право. Я не могу иметь детей, Рой. Никогда.

Он замер, но лишь на секунду. У нее была сложная манера выражать свои мысли, выворачивая их задом наперед и неправильно ставя ударения. Что ж, у нее не могло быть детей, и все это к лучшему, но все равно нужно было ее успокоить.

– А кому это важно, – хрипло, со страстью прошептал он. – Это нормально, это очень хорошо, что ты не девственница. Теперь давай не будем больше разговаривать, ради бога, и…

– Да, конечно, Рой! – Она с доверчивой готовностью прижалась к нему, сама направляя его жадные руки. – И я тоже хочу. И это твое право…

С нее слетела форма, потом нижнее белье. Извечная стыдливость, ее страхи, ее прошлое. В полумраке занавешенной комнаты она рождалась заново, и прошлого больше не было, только будущее.

Темно-красное клеймо все еще не исчезло с ее левой руки, но теперь это был просто шрам, полученный когда-то в детстве; время все сгладило, притупило воспоминания. Шрам больше не имел значения. Как не имело значения то, что за этим стояло, – стерилизация, потеря девственности, – потому что он сказал, что это не важно. И поэтому теперь шрам – несмываемая метка из концлагеря Дахау – ничего не означал.