Ой, жутко опять!

Прямо морока отцу Ларивону.

А еще он слышит, что какой-то побочный звук втиснулся между Матвеевых слов.

Звук этот заставил ризника немного отвлечься от Лешнева настроения. И что же Ларивон услыхал? Услыхал преподобный отец, как из темноты, чуть ли не прямо на него, тихо-тихо пошаркивают об дорогу чьи-то до предела осторожные ноги. И такие они боязливые, словно бы еще раз да повторно до Матвеева светлого окна подбирается он сам, отец Ларивон. Господи! Не раздвоился ли и преподобный батюшка? А ежели не раздвоился, тогда кто же подбирается до Лешневой хаты? Может, Яков Ундер? А может, Сысой Рептуха не утерпел высидеть времени - дождаться вестей от попа? Кто ж это из них притемнил подслушать, какой у Ларивона со мнимым Лешнею разговор складывается?

Хотя ничего хорошего на душе у ризника и до этих шагов не было, однако же сделалось в ней и того хуже: не любил поп непослушания. Но окликать ослушника Ларивон не стал, не стал подзывать к себе да укоры ему строить. Лишь потянул от заплота шею виноватого разглядеть. Тот, ни о чем не догадываясь, дошаркал до самого окна и внимательно взором уперся в самый свет...

Ретивое в преподобном Ларивоне зашлось прежде, чем успел он издать хотя бы малый стон. Не охнул, не квохнул святой отец - так молчуном и поплыл, как ему тогда показалось, с перевернутой земли да прямо в межзвездную пропасть. Там его и укрыла от нечистой силы беспамятная немочь. От той самой, которая со страшной жадностью глядела из ночи в окошко Лешневой избы.

А глядела она - сказать, не поверите, кем.

Глядела она да опять же Матвеем Лешнею!

Из далекого-далекого, надежного укрытия своего воротился батюшка Ларивон на землю - никто теперь не скажет, на какой день. А за то время, покуда он «порхал» меж звезд, внизу, в деревне, с Яшкиной неуемной суеты да с Рептухиного яростного поддакивания, Матвея Лешню заперли-заколотили в его же собственном доме. Готовая помереть за сына, и Славена, его мать ни в какую не согласилась покинуть внезапную тюрьму.

Да «тюремщики» больно-то ее и не уговаривали. Раза два-три сокликнули: желаешь, мол, так выпустим, а потом заложили окна горбылями, дверь замком да ломом, караульщиков наставили и сами недалече присели ждать, когда поп в себя воротился да объяснит им, пошто он под заплот свалился да какое в том Матвеево значение?

 - Чем его Лешня так уж из себя выбил, что батюшка Ларивон очухаться никак не соизволит?
– стали они, ожидаючи, гутарить меж собой.

– А ить душа-то Ларивонова тожить, должно, бродит гдей-то, шатается без хозяина.

 - Ну, ты и сравнил... водку с квасом. Ить Ларивонова душа наверняка с богом теперь беседу ведет; должно быть, решается меж ними, как с Матвеем поступить...

 - А вдруг да царь небесный батюшкину душу при себе пожелает оставить? Что делать тогда будем?

 - Тогда чо, тогда быть Лешневой избе да под красным петухом.

 - А со Славеной как? Вот сколь ее перевернуло-то, бедную, за одну ночь. Выходит, что она сном-духом не знала о сыновних с нечистой силою шашнях:

 - Получается, что не знала.

 - И кто ж тогда примет на себя такой грех - губить огнем безвинную?

 - Иного выхода нет. Ить ее и трогать-то еще никто не трогал, а уж она заявила: посмейте хоть пальцем до меня коснуться - любого прокляну! Так что сколь медведю овса ни сыпь - не заржет...

 - Все это понятно, и правильно, и простимо, - одобрил вывод такой батюшка Ларивон, когда его еле живую душу небесный владыка осторожно воротил хозяину.
– Только огнем-пламенем и подобает из Божьего стада выжигать сатанинскую пагубу. Но еще правильней рассудили вы, когда решили подождать меня, посколько случай с Матвеем Лешнею через край особенный! Отчего вы думаете свалился я тою ночью под заплот? Оттого я свалился, что живехоньким увидал второго Матвея Лешню!

 - О-ой! Да чо ж это такое?!

 - Ой, бьет меня озноб - только крест не спрыгивает...

 - Вот вам и «ой» - хоть реви, хоть вой. Потому и получается: сожги мы сейчас одного Лешню, а другой?! Как он на это посмотрит? А? Не примется ли он буйствовать? Ведь он не даст нам тогда никакого житья. Потому нам надобно поступить вот как: надо суметь выманить из тайги двойника, тогда только хвататься за огонь. Согласны?

У нас ведь, как у пацанья в игре: кто не согласный, у того нос красный... А кому охота быть нащелканным по нюхалке? Никому. Так что несогласных нету.

Когда же все оказываются такими сговорчивыми, какая нужда медлить? Айда, робя, удить... в зеленом океане рогатого ерша.

Ею и теперь-то, матушкой сибирской тайгою, блудить не пе-реблудить. А в те задавние времена кормилица наша хвойная всеми краешками ажно под землю подворачивалась. Поиробуй-ка выследи в ней, в необъятной, того, кто прячется; того, кому всякая сосна-стена, всякий кусток-закуток. Только ведь ум задору не отец. Не скажет - сядь, прижми хвост! И поднялась на это жаркое дело целая война мужиков. Ну и что? Да хоть три гурта в стадо, все одно скотина. В горячке-то ум на ум перемножишь? Прям-ка разбежался Лешнев двойник навстречу им - пойманным быть захотел. Рыскать бы мужикам, ватажить по тайге безо всякого толку, может быть, до той поры, покуда в деревне без них бабенки с ребятней не попередохли. Только, слава богу, не случилось такого разору. Не довелось мужикам допартизаниться до последней крайности. И вообще ни до какой войны дело не дошло. Нашумелись вояки у Ларивонова двора, настропалили себя - из-под земли, дескать, черта достанем, побежали по дворам: одеться потеплей, харчи да снасти какие собрать. Тут Сувойкина Анна, та самая, которая погоду криком разогнала, когда Яшка из тайги явился, опять реванула в три голоса: