Шрифт:
– А ты не будешь в ближайшее время в Москве?
– Пока не знаю.
«Осторожничает, не доверяет, недоговаривает – три принципа Стельмаха. Можно патентовать. Фирменный стиль. Придется приоткрыть карты».
– Я готов к компромиссным решениям, – многозначительно намекнул Воронов.
– Стоить будет недорого, – подхватил тему Стельмах. – Два клиента в моем городе и твоя доля в охранном бизнесе. Опять же речь идет только о нашей сибирской глубинке. На столичный регион я не претендую. Кстати, за твою долю готов заплатить живыми деньгами. В разумных пределах.
– А говорят, кризис, денег нет.
– Неправильно говорят. Денег нет у того, кто легко зарабатывает и легко тратит, а мы, сибиряки, народ прижимистый. Копеечка к копеечке, и получается рубль.
«Нашелся сибиряк! Вся родня уже в Германии. Куркуль», – недовольно подумал Воронов.
Всякий раз, когда приходилось терять деньги, он испытывал горечь за русский народ и винил иноземцев независимо от их национальности. В это расширенное понятие попадали и кавказцы, живущие в России, и американцы, и немцы, и китайские товарищи. Компания получалась пестрая.
– Два клиента и доля в бизнесе. Дороговато!
– Не дороже денег. Ты отказываешься? – обострил дискуссию Стельмах.
– Зачем отказываться! Вопрос обсуждаемый.
«Практически уже решенный, дорогой ты мой. Но пилюлю тебе нужно подсластить. О девушке он уже не спрашивает. Придется напомнить», – улыбнулся про себя Стельмах.
Даже разговаривая по телефону, он избегал мимики, которая могла бы выдать его истинные чувства.
– Кстати, о московской девушке. Тебя это действительно интересует?
– Не меня, но один клиент беспокоится, – небрежно заметил Воронов.
«Сейчас скажет. А только что врал, будто понятия не имеет, куда она подевалась. Несолидно».
– Пусть твой клиент поищет ее на Сахалине, в гостинице «Мидзуи». Информацию даю бесплатно. В счет будущих сделок, – расщедрился Стельмах.
– Ты серьезно? – удивился Воронов.
– А то! Не привык шутить с серьезными людьми. Случайно узнал, что она улетела на Сахалин военно-транспортным самолетом. Ее и еще одного парня, он местный, фамилия Громов, перед посадкой наш человек видел. А в Южно-Сахалинске гостиниц немного. Она с Громовым в «Мидзуи» зарегистрировалась, но туда мы не обращались. Утратили интерес.
«И правильно сделали», – подумал Воронов.
Глава 30
Прогулки по лабиринту
Поужинав копченой свининой и выпив по стакану горячего грога, капитан, сквайр и доктор удалились в уголок на совещание.
– У меня две новости. Одна хорошая, другая не знаю какая. Пока не понял. Я бы сказал, странная. – В голосе Бориса Павловича Бровина звучало удивление.
– Начнем с хорошей, – отозвался Ратов.
– Проблема с Вороновым урегулирована. Он к тебе приставать больше не будет. Обещал стать паинькой, белым и пушистым.
– Да, он звонил. Торжественно заявил, что снимает свои предложения. Или требования, уж не знаю, как точнее выразиться. Просил о них забыть. Даже намекнул, что всегда хотел дружить и готов оказывать всяческое содействие. Наглец. Знаешь, дядя, с такими друзьями и врагов не надо.
– Удивительно, но так говорил и Петр Филиппович, твой дед. Вообще его гены в твоем характере сильно проявляются. Такой же упрямый.
Игорь практически не помнил своего легендарного деда, но много слышал о нем, и не только от Бориса Павловича.
Генерал Петр Филиппович Ратов, отличившийся при обороне Сталинграда, уже в послевоенное время, в 1947 году, неожиданно стал руководителем уникального учебного заведения – Военного института иностранных языков Красной Армии, или, как его называли, ВИИЯКА, созданного по личному указанию Сталина накануне Великой Отечественной войны.
«Вождь всех народов и друг физкультурников» всерьез готовился к схватке за мировое господство и предчувствовал, что Советскому Союзу потребуется множество военных разведчиков с хорошим знанием иностранных языков, переводчиков, специалистов по регионам и странам.
Первый ректор института генерал Николай Николаевич Биязи относился к категории людей уникальных. Его предки были переселенцами из Италии, породнившимися с русским дворянством. Бабке, известной певице Дарье Лебедевой, Глинка посвятил романс, а дед, Александр Иванович Пальм, был осужден по делу «петрашевцев» и выведен на казнь вместе с Федором Достоевским. Расстрел был заменен каторгой, после которой он еще успел поучаствовать в Крымской войне, пролить кровь при обороне Севастополя и полностью реабилитироваться перед царской династией.