Когда, давненько, уже мало во что верящий и уже много чего опасавшийся Мальцев стал рабочим, его почти сразу научили жить: он разгружал с тремя парнями грузовик с железными болванками. Во время второго перекура перед ними вырос ни более ни менее, как директор завода:

— Чего расселись! А ну!

В голосе не было ни нотки сомнения — только власть. За заводом начиналось поле. Мальцеву захотелось утонуть в нем, стать маленьким, незаметным растением. Он стал бочком искать местечка за грузовиком. Трое работяг не шевельнулись. Один лениво сплюнул.

— Кому говорю! А ну! За работу! Вы у меня увидите премиальные!

Мальцев не видел, кто из работяг заговорил. Голос был такой, будто парень жевал что-то скучное:

— Слуш, тов директор, не виш, курим. Ну так чего?

— Чего?! — голос директора долез до фальцета. — Всех выгоню! Всех! По сорок седьмой! Вы меня еще вспомните!

Мальцев выглянул — трое работяг беззвучно хохотали:

— Да ну? Выгонишь!? Давай, давай. Кому хуже будет, а? Вытуривай! Ну и дает. Премию? Да я на нее на… хотел. Давай, ищи других дураков.

Директор в ставших нелепыми шляпе и плаще молчал. Он показался Мальцеву чужеродным телом на этом заводском дворе. Так и не произнеся более ни слова, директор ушел. Голосом, спрыснутым доброй иронией, один из троих позвал Мальцева:

— Вылазь, зелень. Ушел он, ушел. Чего перетрухал? Теперь у нас директоров больше, чем нашего брата, грузчика. Нам-то терять нечего, понял? Мы себе завтра пахоту найдем, а ему новых лошадок искать, а они на дороге не валяются, а без них — не видать ему его вшивого плана. Понял? Ты понял? Слушай и запоминай, зелень пузатая.

Мальцев тогда слушал и приходил в восторг. Они были гигантами, эти трое рабочих, Прометеями. Вот она — свобода. Он решил быть грузчиком всю жизнь.

Восхищенный, он объявил о своем намерении трем парням.

На этот раз гогот был громким и невеселым:

— Сопля. Свобода, а! А когда у тебя жена будет, когда твоей соплячке нужно будет ботинки купить, когда захочешь ей мяса хоть раз в неделю дать… тогда что? Ты бы тогда с этой сволочью так не разговаривал! Ге-ро-о-й. Нам терять нечего, кроме своих цепей. Это понимать надо.

Мальцев понял. И не женился. Теперь, идя рядом с пожилым французским рабочим, он вновь старался постигнуть: этому человеку было что терять — лицо, движения, уверенный голос говорили об этом, а вот был ли необходим он заводу, капиталисту? Вряд ли. При высокоразвитой промышленности и при нынешней безработице квалифицированных рабочих в этой стране должно быть пруд пруди. Так в чем же дело? Неужто какая-то особая свобода есть… — или капиталист — не капиталист.

Он не успел додумать: то, что он увидел с порога столовой, забило ему воздухом глотку.

Он все еще не мог пройти равнодушно мимо мясной лавки. Все его рассуждения об обществе потребления разбивались вновь и вновь о подавляющее воображение богатство.

В столовой готовились к обеду. Бледно-розовый дух разливался до каждого уголка, лез в ноздри. С ним боролся запах чистоты. Раздача блестела. Но более всего поразили Мальцева ряды бутылок пива и вина. На этом заводе рабочие могли покупать во время обеда спиртные напитки! Это было невероятно. Почему начальство доверяет своим рабочим? Чертова страна!

Мастер чокнулся с Мальцевым и повторил свой вопрос: почему в СССР плохо работают?

— Хорошо — не выгодно.

Француз не понял. То, что говорил этот советский, было лишено смысла.

— Работаешь качественно или менее качественно — все одно, зарплата одна. Главное ж — план. Поэтому ОТК пропускает некачественную продукцию. План есть бог труда.

— Значит, главное у вас — количество?

— Нет. План. Когда рабочий перевыполняет план более, чем, скажем на 120 %, тогда автоматически снижают расценки… нет выгоды ни от качества, ни от количества.

— Почему они так делают?

Мальцев полуискренне ответил:

— Не знаю. Но думаю, что дело в политике.

Рабочий хмыкнул, будто поверил. Обычно, когда человек описывает нечто, ему самому непонятное, — ему верят.

Столовая стала наполняться народом. Глядя на лица, походки, движения рук входящих и шумно усаживающихся людей, Мальцев впервые и по-настоящему почувствовал себя дома — эти рабочие могли быть советскими… но как только они заговорили, земля стала небом. Работяги без всякого смущения и скорее весело ругали все подряд: начальство, цены, правительство. Мат, которым небогат французский язык, тёк, лишенный надрыва, по помещению. Мальцев отметил, что бифштексы были толще пальца.