Что Богу

Какой–то боб.

Что проку

От этого переростка?

Он даже сказать просто

Не может. Мымрит стихами.

И ангел, который хвостик

Скрывал, под бельё пихая,

Шепнул Богу: «Пап, дай мне»

Бог сказал: «Нет вопросов!»

И отдал его. С потрохами…

— Доктор, что с нашим мальчиком?

— Мальчик Ваш неудачливый.

Пару годков, не иначе как

Отправите ваше Лето

В милом таком ящичке

Плыть по реке Лете…

…Осталась горячка от лета,

Мальчик, в пальто кутаясь

Держался за сигарету

И за вбитую в голову глупость,

Что вертится он на вертеле

Кебабом у адского пламени,

Какая–то хворь жалила:

Это чертенок шарики

Катал по крови детской,

Мальчик решил: «Бог — жадина,

Ему в падло содержать меня,

Украл у меня детство:

Волосы вон лезут,

Как глобус башка гладкая».

Бог занят был интересным

Чем–то и содержательным,

Не поспешил слезть и

Мальчишку к груди прижать своей.

А зов со словом ругательным

По почте ушел небесной

К самому главному бесу,

И тот решил настоятельно

Мальчику отвесить

Боли, убить заразою

Мысли о небе, и взять себе

В ад его.

Председателем.

«Иди ко мне, мой сладенький

Ясный мой…»…

— Мне больно. Уйми боль мою.

— Ложись на подушку.

— А можно, я проснусь в раю?

Я почти свят, не вру,

Не целованный, непьющий.

— Окей. Отстегни душу.

В чистилище простирну

И вечный тебе уют

В будущем…

…Мальчик совсем сбрендил:

Метался меж Богом и Бесом.

И тот ведь на «Бэ» и этот,

По три буквы каждый весом.

Кому отдать предпочтение?

Он таял песочным печеньем,

В чьей–то доброй руке над чашкой

Чая крепкого — вверх тормашками…

… — Боже, пусти, так тяжко мне…

В ответ слышен хохот бесов.

Мальчик хрипит и кашляет:

Глаза, как июль, горячие,

И не кислород, а лезвия

Вокруг, и дышать — мочи нет…

…Млея в массажном кресле,

Бес ему: «Что ж не весел?

Кривишь лицо и корчишься?

Счастливо быль закончится.

Молись и целуй мне перстень».

Он целовал, брезгуя.

То перстень,

То на шнурке крестик…

…Проснулся утром: «Где я?

Нигде не болит. Я умер?»

Рядом сидит фея

И пейзаж на холсте рисует.

Фея:

— Тебя не добудишься!

Во сне говоришь, крутишься,

Хныкаешь, капризуля.

Смотри: на щеке пуговицы

Оставили штампы–оттиски.

— Я спал?

— Все четыре осени!

Бог возвратился из отпуска

И спрашивал: «Где горошина,

Та, что самая крупная,

Любимая моя клумбная?»

— Чтобы скорей в суп ее?

— Глупенький ты, глупенький,

Разве Бог суп кушает?

Вставай, иди чисть зубики.

На кухне, как погремушками

Звенеть начала посудою.

Мальчик потер макушку:

«Ого, как запутались кудри!»

К сожалению, мне неизвестен автор стихов и я прошу у него прощенья.

Эйнор и Фередир слушали негромко читающего Гарава задумчиво, покачиваясь в сёдлах. Потом Фередир сказал:

— Хорошая баллада. Не всё понятно, но… хорошая.

— Я знаю, — грустно сказал Гарав. Эйнор улыбнулся:

— Не грусти. Ты ещё побываешь в Раздоле, Волчонок.

— Зачем он мне? — удивился Гарав. Эйнор не стал отвечать, а спросил о другом:

— Ты ведь пишешь. А говорил, что неграмотный. Это письмо твоего народа?

— Да. Моего народа, — кивнул Гарав и чуть подшпорил Хсана. Тот вынес его вперёд — туда, где тропка из рощ уводила в луга. Там он остановил коня, развернул его и вытащил меч, вскинул в руке к солнцу. Эйнор и Фередир остановили своих коней. Гарав встал в стременах и застыл, подняв лицо и руку с мечом. Солнце вспыхнуло искрой на остром кончике клинка, и по нему вниз побежали алые молнии кардоланского узора. — Садрон — верный, — сказал Гарав.