— Папаня, до нас пришли.

Приезжий спустился по маленькой лесенке в низкую темноватую комнату. Едко пахло металлической пылью. В глубине комнаты, у окна, стоял небольшой токарный станок. Очень худой сутулый мужчина в рабочей блузе шагнул навстречу.

Парень снял картуз.

— Привет вам привез из Херсона. Говорили, вы ночевать пускаете, а то и на срок.

— Ежели от Сергея Васильевича, то пускаем.

— От Василия Сергеевича, — поправил гость.

— От него можно, — улыбнулся хозяин. — Заходите, товарищ, садитесь.

Он сразу стал радушным, придвинул табурет, рукавом смахнул пыль с обеденного стола.

Приезжий сел, пригладил добела выгоревшие волосы и обежал взглядом стол, две железные койки, токарный станок, несколько табуретов и кособокий комод.

— Удобства у нас, сами видите, какие, — сказал Синесвитенко, — неважные удобства.

— С меня хватит, — махнул рукой гость. — А вас я не стесню?

— Какое может быть стеснение! — возразил Синесвитенко. — Никакого не может быть стеснения. Мы рады, что, значит… можем помочь. Живите себе на здоровье. Спать будете вот тут. Вас как звать-величать?

— Зовут Алексеем, а величаться не будем, — сказал приезжий и, сразу перейдя на “ты”, напомнил: — Мы ведь свояки, не забыл?

— Нет, не забыл. Алексей так Алексей. А я, стало быть, Петр и сын Петров. Это так, для памяти. Тогда, Алексей, устраивайся, а я побегу: велели сразу доложить, как приедешь. А это — Пашка. Он у меня молодец: болтать не любит, несмотря, что молодой…

— Ясно.

Синесвитенко натянул куртку, перешитую из красноармейской шинели, снял с гвоздя кепку и, напомнив сыну, чтобы накормил гостя, торопливо ушел.

Когда за ним закрылась дверь, человек, назвавшийся Алексеем, спросил:

— Павел, кто эти двое, что со мной разговаривали во дворе?

— Живут здесь. Старого фамилия — Писецкий, — стал объяснять Пашка. — Он, дядя, знаете кто? Он с ворами возжается, они к нему краденое носят. А второй — это Петя Цаца. Его здесь все боятся. Он, дядя, запросто зарезать может.

— Да ну?

— Правда! Вы про бандита Мишку Япончика слыхали?

— Слышал.

— Так Петька ему был первый друг!

— Так… — С минуту Алексей что-то соображал, разглядывая вздернутый Пашкин нос, попорченный кое-где рябинками. — Вот что, Паша, обо мне ты не очень распространяйся во дворе. Будут спрашивать, говори: мамкин брат, приехал из деревни работу искать. Зови дядей Лешей. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Пашка.

Пашке было известно о госте самое главное: он знал, отец ждал чекиста из Херсона. Но тем и ограничивались его сведения. Все остальное казалось непонятным и таинственным. Он знал, что чекисту полагается ходить по городу в кожаной куртке и кожаной фуражке со звездочкой, а по ночам ловить белогвардейцев и контрабандистов. Кроме того, чекисты представлялись Пашке суровыми пожилыми людьми, а дядя Леша был совсем молодой, лет двадцати двух, не больше. Это стало особенно заметно, когда он умылся над ведром и сел есть постный суп из чечевицы, который Пашка разогрел для него на плите. После мытья лицо дяди Леши как будто разгладилось, ярче запылало свежим загаром, мокрые волосы торчали вихрами, и ел он быстро, весело, как едят только молодые.

Словом, было чему удивляться. Но именно тайна, окружавшая гостя, более всего другого привлекала к нему Пашку. Молодой, а, поди ж ты, сколько у отца хлопот из-за его приезда! Ждал уже три дня. Из дому не выходил, а Пашке велел во дворе дежурить.

Да и с виду гость Пашке понравился. Высокий. Руки большие. В запястье Пашке одной рукой нипочем не захватить. Пожалуй, он и с Цацей совладал бы…

Пока дядя Леша ел, Пашка успел многое рассказать ему.

Гость узнал, что Пашкина мать умерла от черной оспы, а отец с самого начала гражданской войны пошел воевать. На фронте отцу прострелили грудь. Привезли совсем плохого. Думали, не встанет. А он встал, но от раны так и не может оправиться…

Алексей вытряс в ложку последние капли супа из котелка, ложку облизал, завернул в тряпицу и сунул в карман. Ложка у него была собственная.

— Знаешь, Павел, — сказал он, поглядывая на койку, — сейчас бы в самую пору поспать, как ты думаешь?

— Ложитесь, дядя.

— Разбуди меня, когда отец придет.

— Ладно, разбужу.

Алексей стащил сапоги, портянки развесил на голенищах, из внутреннего кармана пиджака достал браунинг и спрятал в головах. Пиджак он бросил на табурет и растянулся поверх одеяла, продев босые ноги сквозь прутья слишком короткой для него кровати…

Спал он бесшумно, слегка приоткрыв рот, и во сне, казалось, к чему-то прислушивался.

Алексей рывком соскочил с койки. В комнате за столом сидели Синесвитенко и коренастый седой человек в матросском бушлате. Окна были плотно заложены ставнями. На столе горела керосиновая лампа.

Пашка маячил в тени у двери.

— Я, дядя, не виноват, — быстро сказал он, — я хотел разбудить, а они не дали.

— Ничего, — произнес человек в бушлате, — было не к спеху. Ну, давай знакомиться: Инокентьев.