Шрифт:
И она рисовала тень, пробежавшую по искаженному судорогой страдания лицу.
— Вы рисуете или слушаете меня?
— Слушаю и рисую…
— Этот самый Вестерман… Этот монстр, служивший своей новой партии со всем пылом души, несколько месяцев спустя был арестован в компании с Дантоном, а потом им обоим отрубили головы…
— За что?
— Его обвинили в трусости… Он был умеренным…
Иногда он просил разрешения сесть в глубокое кресло в изножье ее кровати, и они читали — каждый свое, в полном молчании.
— Филибер…
— Ммм…
— Почтовые открытки…
— Да?
— Долго это будет продолжаться?
— Я… не понимаю, что вы…
— Почему вы не сделаете это своей профессией? Почему не попытаетесь стать исследователем или преподавателем? Вы имели бы полное право читать все эти книги в рабочее время, и вам бы даже стали платить деньги!
Он опустил книгу на обтянутые потертым вельветом костлявые колени, снял очки и потер глаза.
— Я пытался… Я лиценциат по истории и трижды пытался поступить в Национальную школу хартий, [18] но всякий раз проваливался…
18
Готовит специалистов по палеографии и архивному делу.
— Что, знаний не хватало?
— Да нет, конечно, хватало… — покраснел он. — Ну… во всяком случае… смею надеяться, что это так… но я… Я никогда не мог сдать ни одного экзамена… Я слишком нервничаю… Теряю сон, зрение, волосы, даже зубы! И все остальные способности. Читаю вопросы, знаю ответы, но не могу написать ни единой строчки. Сижу, застыв от ужаса, перед чистым листом бумаги…
— Но вы сдали на бакалавра? Вы ведь лиценциат?
— Да, но чего мне это стоило! Я ничего не сдавал с первого захода, хотя экзамены были несложные… Лиценциатом я стал не заходя в Сорбонну — ходил только на лекции выдающихся преподавателей, которыми восхищался, хотя эти самые лекции не имели никакого отношения к моей программе…
— Сколько вам лет?
— Тридцать шесть.
— Но вы ведь могли стать преподавателем…
— Представляете себе меня в классе с тридцатью ребятишками?
— Да.
— Нет. Я покрываюсь холодным потом при одной только мысли о том, чтобы обратиться с речью к аудитории, пусть даже самой немногочисленной. Я… У меня… Думаю, у меня проблемы с общением…
— А как же школа? Когда вы были маленьким?
— Я пошел сразу в шестой класс. К тому же в пансион… Ужасный был год. Худший в моей жизни… Как будто меня швырнули в огромную ванну, а плавать я не умел…
— Ну и?..
— И ничего. Я по-прежнему не умею плавать.
— В прямом или переносном смысле этого слова?
— В обоих, мой генерал.
— Вас никогда не учили плавать?
— Нет. А для чего?
— Ну… Чтобы плавать…
— Знаете, с точки зрения общей культуры, мы скорее произошли от поколения пехотинцев и артиллеристов…
— Что вы там плетете? Я вовсе не предлагаю вам ввязываться в битву на океанской глади! Я говорю о том, чтобы отправиться на морское побережье! А почему вас не отдали в школу раньше?
— Нас учила моя мать…
— Как мать Людовика Святого?
— Точно.
— Как ее звали?
— Бланш Кастильская…
— Ну да, конечно. Но почему вас учили дома? Вы что, слишком далеко жили?
— В соседней деревне была муниципальная школа, но я ходил туда всего несколько дней…
— Почему?
— Именно потому, что она была муниципальной…
— А, всё то же деление на Синих и Белых, [19] да?
— Да…
— Эй, но это же было двести лет назад! С тех пор многое изменилось!
19
Во время Вандейских войн у солдат-республиканцев была синяя форма, а у роялистов — белая, как и знамя.
— Многое, бесспорно, изменилось. Но вот к лучшему ли? Я… Я не уверен…
— …
— Я вас шокирую?
— Нет-нет, я уважаю ваши… ваши…
— Мои ценности?
— Да, если хотите, если это слово вас устраивает, но как же все-таки вы живете?
— Продаю почтовые открытки!
— Это безумие… Просто идиотство какое-то…
— Знаете, по сравнению с моими родителями, я очень… ээ… изменился — ваше определение! — то есть я… эволюционировал…
— Какие они, ваши родители?
— Ну…
— Похожи на набитые соломой чучела? На забальзамированные мумии? Плавают в чане с формалином вместе с лилиями?
— Отчасти вы правы… — развеселился он.
— Успокойте меня — они, во всяком случае, не передвигаются в портшезе?!
— Нет, но лишь потому, что носильщиков больше не найти!
— Чем они занимаются?
— В каком смысле?
— В смысле работы.
— Они землевладельцы.
— И это все?
— Знаете, у них много работы…
— Но… Вы очень богаты?