— А мы в кибитках не кочуем, — признался барон. — Постоим неделю, соберем денег, откупим пару вагонов: один плацкартный, другой — грузовой. И до Красноярска. Там еще постоим…

Саня Грязев рассмеялся своим мыслям.

— Мне показалось, вы как в прошлые времена…

— Да времена-то теперь не прошлые…

— Зачем же тогда кибитки, лошади? Барон хитро улыбнулся, но глаза оставались умными, проницательными и доверчивыми.

— Любопытный ты, рома!.. Пойдем с нами, вот и узнаешь зачем.

— С вами? — изумился Саня. — Я слышал, вы чужих не берете!

— Это когда-то не брали… Четыре года назад с нами хиппи кочевали. Два месяца вытерпели. Но они — люди пустые, ни работать, ни танцевать. А ты хорошо пляшешь! И слух у тебя тонкий, и глаз острый. Почти цыган. При твоей ловкости научить бы тебя коней воровать…

— Где же их воровать, если и коней-то нет…

— Было бы кому, а кони найдутся.

— Зачем же они, коль вы на поездах кочуете?

— Да чтобы душа цыганская не пропала! — неожиданно загоревал барон. — Чтобы кровь заиграла, когда коня берешь. Это ведь что плясать, что воровать коня — одинаково душа горит. А мои люди нынче, кроме как карманы почистить, ничего больше не умеют. Цыгане-то не карманники, не мелкие воришки… Давай-ка, рома, выпьем вина! Говорят, нельзя, когда антибиотики колют, да где наша не пропадала! Хорошо ты пляшешь!

Он сам налил ркацители в чайные чашки, попробовал, теплое ли, и чокнулся с Грязевым. Мутные, болезненные глаза его просветлели. Барон выпил до дна, погасил назревающий кашель.

— Григорий тоже хорошо пляшет. Но воровать коней не умеет. Взять не может, шарахаются кони… Мы теперь покупаем коней. Коней покупаем — тряпки продаем. Тряпки продаем — коней покупаем. Цыганская ли это жизнь?

Грязеву показалось, слеза мелькнула в темных цыганских глазах, да «профессорское» воспитание сдержало ее, высушило внутренним огнем.

— Далеко ли кочуете? — спросил Саня, чтобы поддержать разговор.

— Гостя обмануть — Бога обмануть, — он поднял сухие, воспаленные глаза. — Скажу тебе, в последний раз кочуем. Мой дед привел этот табор из Сербии. Говорил, и тогда уж были плохие времена для цыган, от немцев ушли в Россию. Отец откочевал на Дальний Восток, думал, там будет воля… А нет теперь воли в России, ни для русских, ни для цыган. Я повел людей назад, да только теперь в Сербию не уйти, опять война там… В Краснодарский край пойдем, привыкли мы жить у моря. Пойдем с нами? Если плясать умеешь, значит, вольный ты человек, и вижу, холостой, одинокий. Невесту тебе дадим, женим на цыганке. Та, что плясала с тобой — нравится? Небось думаешь, молодая совсем… По нашим обычаям — невеста, четырнадцатый год пошел. Не смотри, что как тростинка, радуйся. Не заметишь, как растолстеет…

Сначала Сане Грязеву показалось, что голос барона слаб от болезни, но вдруг услышал в нем глубокую, почти не скрываемую иную боль, скорее даже привычную горечь, уже не замечаемую стариком. Барон медленно стянул сапоги и надел теплые белые бурки.

— Неужто стало так худо цыганам? — спросил Грязев, не выдавая растроганных чувств.

— Хорошо, что спросил, — отозвался тот, будто ждал этого вопроса. — Людям стало хорошо — цыганам плохо. Торговать начали. Когда водки не было — водкой, сахара — сахаром. Ничем не брезговали, «цыган-торг» открыли. Машины купили, дома… Говорили: еще год-два такой воли — и своим лошадям золотые зубы вставим. Да как цыганам-то мозги вставить? Пить научились, а веселье утратили. Зачем цыгану пить, если он без вина всегда весел и пьян? Мы же народ веселили и сами не скучали, хватало радости. А нет радости — пропал цыган.

— Но в вашем таборе весело! — попытался развеять невеселые мысли Саня Грязев. — И народ жизнерадостный, живой!

— Это потому, что вместе собрались, истосковались по цыганский жизни. Да надолго ли? Придем в Краснодар, к морю — разбредутся, снова купят дома, машины, и я их не удержу. Земли у нас своей нет, и зачем цыгану автономия? «Цыганская республика» — звучит-то как смешно… А вот погоди, еще и такой вопрос встанет! Будут землю требовать. Только это уже не цыгане.

В таборе пир шел вовсю, уже заиграл «оркестр» — начинался свой, внутренний концерт. Грязев услышал стук кастаньет, и сразу же вспомнилась девочка, что танцевала с ним на «просмотре»… Табор веселился, а барон тускнел все больше, и в этот час, кроме Грязева, утешить его было некому.

— Прости, отец. Не мне, конечно, советы давать…

— Нет, гость, говори! Посоветуй, — слегка оживился барон. — Ты умно пляшешь, красиво… Говори!

— Не лучше ли назад, в Индию откочевать? Может, такое время настало, когда возле матери только и можно спастись. Да и отсюда ближе, чем до Краснодара, тем более до Сербии.

— Понимаю, о чем ты сказал, — после паузы вздохнул барон. — Долго меня эта мысль грела… Да ведь наши предки не зря вывели оттуда цыган. Мы от Индии давно оторвались. И к славянам приросли, так что не оторваться… Что тут еще говорить? Гостя обмануть — Бога обмануть… Помнишь, когда в драке под дых дадут? Отлежишься, отдышишься, встанешь и снова… Ты ведь дрался, вижу. Кто хорошо пляшет, тот и дерется хорошо. Так вот, дали России под дых, и потому свело русский дух. Но Россия-то отдышится, встанет — цыганам больше не подняться. — Голос его как-то незаметно выровнялся, приобрел силу. — Путь нам один, брат, — ассимилироваться, раствориться в русском народе. Может, повеселеет Россия, станет немного похитрее, побойчей, может, снова запоет, запляшет… Хоть так не пропадет цыганская кровь!