— Были, — признался Глеб. — Например, заместителем начальника отдела по борьбе с организованной преступностью. Отказался.

— Зря, я бы согласился, — вдруг заявил Тучков. — Теперь бы и в ментовку пошел. Все надоело.

— Ты ведь женился! С молодой-то женой…

— Неудачно, Глеб. Можно сказать, влип. Бог с ним, что она не княжна… Ей семнадцать, а она уже гулящая женщина. Пытается изображать светскую особу, вертится в богемной публике — журналисты, художники. И спит где угодно и с кем угодно! Потрясающе, Глеб! Мне остается только изумляться. Даже злиться не могу.

— Расстался с ней?

— Нет… Мне ее так жалко. Она совершенно беспомощный человек, беззащитный. А потом… я ведь женился, венчался в церкви дворянского собрания. Теперь это мой крест, моя «малямба».

«Малямбой» первоначально называли учебный ящик с боеприпасами, где вместо патронов были кирпичи, залитые бетоном (песок обычно высыпали, чтобы облегчить ношу). Потом так стали называть любой неудобный и тяжелый груз, который надо тащить на себе даже под обстрелом…

— Ну, неси-неси, — буркнул Глеб и умолчал о своих «крестах».

Тучков расценил это по-своему, насупился и не стал больше откровенничать.

— Дед сильно встревожен, за нас боится, — сказал он. — Расслабились, говорит, распустились на гражданке… Предупредил: в руки не даваться, если будет захват.

— Как в тылу противника! — усмехнулся Глеб.

— Я тоже так сказал… У тебя ствол-то есть какой?

— Откуда? Все сдал. А заначки не сделал, хотя возможностей было… Кто бы знал, что так придется?

Князь достал из кармана пистолет ТТ, теплый, почти горячий, вложил в руку. Сверху положил запасную обойму.

— Бери, у меня еще есть… Так и думал, что ты без ничего, прихватил. Ну что, разбегаемся?

Оружие странным образом отрезвило и пробудило Глеба почти мгновенно. Он сел, прицелился в темноту.

— Позвонишь мне завтра в семнадцать часов, — он назвал номер телефона «мягкой игрушки». — Из автомата. Княжну свою посади на цепь. В ее присутствии никаких разговоров.

— Глеб?..

— Молчи. Допроси ее с пристрастием… или как знаешь: где, с кем, когда. И кто из ее… друзей интересовался тобой. Сыграй ревнивца!

— Я так не могу…

— Она тебя сдуру подставит, и возьмут тепленького. Она — твое уязвимое место.

— Понял, — тоскливо проронил Князь. — Я чувствую…

— Где Саня Грязев, не знаешь?

— Уехал в Новосибирск. Пляшет в каком-нибудь ансамбле.

— А Шутов?

— Ну ты как проснулся, Глеб! — возмутился Тучков. — Не слышал, что ли? Славка в Бутырке. У него в тире будто бы оружие исчезло, семь пистолетов. Я из-за него и к деду поехал…

Головеров поиграл пистолетом, привыкая к его рукоятке, предохранителю, спусковому крючку, — рука отвыкла от оружия…

— Князь, а не кажется тебе, нас хотят постепенно изъять из общества? — вдруг спросил он. — Как потенциально опасный элемент. Сдуру расформировали, а теперь хватились. Мы же ничьи! По крайней мере, те, кто живет вольно, нигде и никому не служит. А если мы прибьемся к какой-нибудь… мафиозной структуре? Или создадим свою, а? Банду «Черная кошка»? Или вот что! Или развяжем языки и станем выступать, писать мемуары?.. Тебе не кажется?

— Мне-то может показаться, — уклончиво ответил Тучков. — Деду Мазаю не кажется. Он железный реалист, сказал бы, шепнул.

— Ладно, что гадать, — после паузы отмахнулся Глеб и спрятал пистолет. — Поживем — увидим. А теперь расползаемся.

С пустыря они и в самом деле разошлись в разные стороны, чтобы затеряться среди бесчисленных дворов «спального» района Москвы и кружным путем выйти к метро. Глеб жил почти что в Центре, а гараж был почти что в Подмосковье…

Возле дома и в его окрестностях все было спокойно, никаких новых и подозрительных машин, ни людей, и все же он не вошел сразу в подъезд, а отправился бродить по закоулкам, провоцируя тем самым наблюдателей, если таковые были, — заходил и подолгу стоял в подъездах, резко разворачивался и шел в обратном направлении, но слежки так и не обнаружил.

Коль она была, то давно уже привыкла к образу жизни «объекта», к его домашнему затворничеству, и концы следовало искать не на улице, а где-то рядом, близко с собой. Мысль сразу же обратилась к «игрушкам», однако он отмел ее в тот же миг, как абсурдную: никто в мире не смог бы убедить его, что эти прекрасные женщины, отдающиеся только воле своих чувств, способны шпионить за ним. Как он ни прикидывал, но единственным человеком извне, каким-то образом «приближенным» к квартирам на первом и втором этажах, оставался юноша-участковый, безответно влюбленный в «мягкую игрушку». Он продолжал систематически приходить, сначала звонил к Головерову, потом спускался на этаж ниже и робко трогал кнопку звонка. Чаще всего ему не открывали, и он уходил восвояси, бывало, что подходил к окнам, пытался заглянуть, подсмотреть, как воришка, но изредка, если участковый проявлял настойчивость, «мягкая игрушка» вздыхала и шла в переднюю. Разговаривали всегда через порог и довольно громко.